НА САЙТ ОГЛАВЛЕНИЕ

Ai no Kusabi - Перевод романа

В это самое время Катце находился в Халаза – подземной сети, связующей все подземные укрытия Мидаса воедино. Туннелей экстренной эвакуации на туристических картах не найдешь. Собственно, подавляющее большинство мирных жителей об их существовании и не подозревало.

Катце скользил из туннеля в туннель тихо и гладко, как тень в собственном вагоне подземного поезда. Это был единственный путь, связующий бескомпромиссно враждебные миры Мидаса и Кереса. Весьма символично для такого извечного жителя теней, как Катце с его статусом брокера на чёрном рынке.

В тёмных коридорах было холодно и пусто. Только оранжевые огоньки габаритов на стенах пульсировали через каждые пятьдесят метров, сверкали отражением на боках вагона и оставались позади. Затем они угасли, и это значило, что он прибыл по назначению; поезд беззвучно остановился.

Створки туннеля с тихим скрипом закрылись позади. По обе стороны замигали красные лампочки, и вагон поднялся на воздушной подушке вверх. Наконец свет погас.

Гравитационные ремни негромко щёлкнули, отключаясь. Вагон снова замер.

Катце посидел немного, прикрыв глаза, пока массивная чёрная дверь перед ним не распахнулась. В такой поезд надо было только сесть и задать направление – больше ничего управляемая компьютером техника от водителя не требовала. Но выражение лица Катце было куда как далеко от безмятежности. И куда только девалась фирменная непробиваемая маска равнодушия.

Вокруг никого не было, но это отнюдь не значило, что он может позволить застать себя врасплох. Из машины он вышел нога за ногу, так что сразу стало понятно, с какой неохотой он это делает. Или даже более того. Сильно смахивало, что ему каждый вздох сейчас даётся с отвращением.

Он был совсем не похож на обычного Катце. Случись с ним рядом кто-нибудь из подчиненных – наверняка обалдел бы от такой непередаваемой мрачной меланхолии.

Географически Катце оказался сейчас на западной окраине Кереса. За массивными стальными дверями его ждал Попечительский Центр - Гардиан.

Катце глубоко вздохнул и ткнул карточку в слот охранного терминала; набрал пин-код. Ловкие пальцы без труда настучали комбинацию из пятнадцати цифр, свидетельствуя о том, как часто он здесь бывает. Он совершенно не хотел тут находиться, но выбора не было. Бизнес – это бизнес.

Дверь тяжело открылась. Катце зашагал вперёд, глядя прямо перед собой. Собрался, заставив лицо принять обычное беспристрастное выражение; нервы напряглись до предела, чтоб удержать хотя бы внешнее спокойствие.

Его совершенно не радовали визиты по местам былой славы. Хотя лучше, конечно, было бы, если б он мог заставить себя сказать это вслух.

Просто шагая по тайным подземным переходам, отрезанным от внешнего мира, Катце сразу живо представлял, как во дворе детки играют и прыгают точно так же, как в его время.

Громкий радостный смех – привилегия молодости – свирепые злые крики, плач…

Пусть воспоминания с годами стёрлись, но теперь в одно мгновенье сладкая боль былых ран вернулась, став невыносимой.

Бесполезная сентиментальность. Боль тихо свернулась в груди. Сентиментальность эта повернётся совсем другой гранью, если эти дети проживут жизни фурнитурами в Эосе.

Сам брокер это благом ни в коей мере не считал. Но казалось, где угодно будет лучше, чем здесь. И за гранью, когда человек предстанет пред Создателем, годы в Попечительском Центре он вспомнит с бесконечным отчаяньем.

До тринадцати лет здесь воспитывался каждый житель Кереса и лишь затем попадал в трущобы. Все они провели там совершенно одинаковое детство, а приют представал чем-то вроде святой земли.

Но лидер чёрного рынка, прекрасно знавший не только солнечный фасад, но и подноготную Танагуры, не собирался предаваться глубокой сентиментальности.

Святой земли нет, и, как бы карта ни легла, нет спасения – по крайней мере, в трущобах. Вот почему посреди Мидаса существует зона, которая называется Керес. Вот почему Катце знал, что скрывается за жизнерадостными криками и невинным лопотанием этих деток. И каков истинный облик Центра, этого священного края.

Когда он впервые услышал правду, то испытал шок, с которым невозможно справиться. Шок, превзошедший даже радость от того, что его выбрали быть фурнитуром Эоса – а потом он сменился беспомощностью, когда настало осознание.

Что же такое быть фурнитуром - они поняли только после того, как всем удалили недавно проснувшееся к жизни мужское естество, и они перестали быть мужчинами. Никто из них пока не пробовал ничего интереснее, чем дрочить, так что истинное значение – вкус и аромат наслаждения – так и остались для них загадкой. А потому хоть утрата и огорчала, но уж никак не казалась невосполнимой.

Пути назад не было, а значит, оставалось только смотреть в будущее. Так что потеря быстро забылась. И всё же когда правда о Попечительском Центре окольными путями всё-таки дошла до Катце, это потрясло всё его существо.

Злость, боль и отвращение. Он до сих пор очень живо помнил, как стискивал зубы в неконтролируемой ярости. И как ему хотелось отвернуться от тошнотворной реальности и блевать от неё раз за разом.

Как наивно было счастье. Если б он только выбрал неведенье, много дней бы прожил в мире и спокойствии. Пусть даже дни эти были бы коротки.

Но даже теперь горе познания не вырвать было из головы.

И тем не менее, зная это, он всё равно пришел.

Попечительский Центр – единственный так называемый сиротский дом в Кересе. На самом же деле это был титанический экспериментальный центр под прямым контролем Танагуры.

Число детей, благословенно рожденных женщинами, было строго ограничено популяционным контролем. Проклятый закон Кереса гласил: «Не дашь родиться – и убивать потом не придётся».

Керес существовал для того, чтобы гражданам Мидаса было легче жить, обращая всю естественную ненависть куда-то в другое место. Кроме того, он служил живым воплощением личных кошмаров, которые могли ожидать каждого из них.

Многие из этих несчастных жизней зародились и взросли в лонах никелированных котлов, которые едва ли можно было назвать искусственными матками. Зачатые в серых безликих лабораториях, не имеющие имён, лишенные даже осознания собственного существования, они с рождения были обречены тьме своих могил.

А для чего?

Ради развития науки. Удовлетворяя высокоинтеллектуальное любопытство о таинствах жизни. И, конечно, во имя прибыли от подпольного бизнеса, где торговля не могла производиться легально.

И сейчас, слыша тяжелое горячее дыхание, бьющееся в стены, Катце подавил подступившую к горлу тошноту…

Да нет же, это просто сознание шутит с ним жестокие шутки. И тем не менее, каждый раз попадая сюда, Катце ощущал неприятный холодок по коже. Он ничего не видел, но всё чувствовал. Ничего не слышал, но ловил отдалённое эхо. Ничего не касался, но всё ощущал.

Никакими сверхъестественными силами Катце не обладал. И всё равно – с того самого момента, как начал понимать, какова в действительности правда, он невольно чувствовал, нечто гнетущее в коридорах Центра.

Но как бы ни было тяжко, он прекрасно знал, что бессилен остановить это. Хотя привыкнуть к мурашкам, ползущим у основания черепа, так и не смог. Тянущая фантомная боль сдавила символ его мужественности, потерянный много лет назад. И что-то холодное, чему он не мог дать определения, скользнуло вниз по хребту.

Катце вздрогнул.

До назначенной встречи ещё было время. Он раздраженно прицокнул языком. Сел на диван и откинулся на подушки. Раздражение, возникшее от необходимости ожидания в сумрачной безжизненной комнате, было для него совсем нехарактерно. Во рту пересохло, как в пустыне, до смерти хотелось курить.

Катце достал сигарету, поднёс зажигалку и глубоко затянулся. Пусть дым заполнит лёгкие, впитается в кровь. Чтоб потом медленно, спокойно выдохнуть. Ароматные сигареты фирмы Амка, Шелагх – с самой капелькой метамфетамина - как раз то, что нужно, чтоб успокоить его разум и сердце. Он знал, что это дурная привычка, но бросить не мог. Она одна помогала установить грань разумного и бреда.

Вероятно, он курил, чтоб отрешиться от преследующих призраков Центра. А может, потому что он курил, эти призраки и взяли над ним такую власть. Сейчас ему сложно было сказать, что верно.

Тонкая сигарета истаяла сизым дымом наполовину, когда в дверь постучали. Только те, кто входил в высшие эшелоны руководства Центра знали, что Катце можно застать тут в этот час.

Он затушил сигарету и снова примерил беспристрастную маску. Дверь открылась, и вошли двое. Высокий мужчина средних лет носил усы – Джадд Кугер, нынешний глава клана, многие поколения управлявшего Центром. Можно сказать, царь горы в Кересе. Разумеется, верный слуга Танагуры.

Другой был куда моложе. Не юноша, но уж наверняка помладше Катце. Катце при первой же встрече понял, что это сын Кугера. Те же точёные черты, что у Джадда, только взгляд не успел ещё хищно заостриться.

Ну, ещё бы. ДНК – это вам не шутки.

В трущобах, где количество женщин было невелико и строго ограничено, вовсю процветали гомосексуальные отношения, и секс рассматривался как способ получения удовольствия, а никак не путь самовоспроизводства. Сама мысль о том, чтоб оставить потомство, была предметом мечтаний и буйных фантазий.

И вот – исключение, подтверждающее правило – Манон Сол Кугер. Ни разу в жизни не выходивший за стены Попечительского Центра; по сути, он был чистым, тепличным ребёнком местного маленького террариума.

Образ его, притягивая взгляд, лучился исключительной чистотой – незапятнанный грязью трущоб. Гордость его была сразу заметна, но Катце всё-таки показалось, что в нём чего-то недостаёт.

Глазам брокера, привыкшим подмечать малейшие детали в облике людей, которых он встречал на чёрном рынке, непросто было смириться с бледным обликом молодого человека.

Может, всё это потому, что в сравнении с Рики (который был приблизительно его ровесником), Манон казался хрупким экзотическим цветком под куполом стеклянного колпака. Катце прекрасно знал, что смысла нет их сравнивать, но на ум ничего другого не приходило.

Между тем эти двое подошли ближе.

- Спасибо за ожидание, - сказал Джадд с небрежным поклоном. Стоящий на шаг позади него Манон даже не кивнул, лишь буравил Катце взглядом. При последней их встрече Катце показалось, что тот слишком напряжен даже чтобы просто поздороваться.

Теперь всё было иначе. Глаза, уставившиеся на Катце, полны были отвращения и насмешки. Одного этого хватило, чтобы Катце понял: тот узнал о подробностях его прошлого.

Поверить не могу, что Кугер сказал ему…

Выросши в Попечительском Центре, Катце прекрасно понимал, какое это могло оказать впечатление и какие эффекты оказывало на разум посвященных людей.

Наверное, если всю жизнь плавать в тёплой ванне – то и язык развяжется, и позвоночник превратится в желе.

Одного этого было уже достаточно, чтобы изрядное количество представителей клана держались от Катце подальше. Даже теперь, спустя столько времени…

«Ну и в дерьме же я окажусь, если то, что считается в Центре здравым смыслом, начнёт котироваться хоть где-то ещё».

Точнее, речь о здравом смысле кровных родственников из управлявшего Центром клана Кугер.

В Кересе мало кто мог похвастаться и именем, и фамилией. Априори сохранить свою линию, жениться и завести семью было можно – но по специальному разрешению и только для привилегированного класса.

Но и так это право делало их очень крупной рыбкой в очень маленьком пруду полукровок. Хотя у них то и дело возникали шальные мысли о том, где их место в жизни. Они склонны были забывать, что они всего лишь служащие Центра, поставленные на должности его владельцами. Но стоило об этом напомнить, как они начинали шипеть, плеваться и пыхать огнём.

Пусть Катце родился глупым ребенком, ничего не знающим о законах жизни; но он поднялся в опасном мире чёрного рынка, опираясь лишь на собственные способности. И по его личному мнению, человек, заработавший позицию благодаря своему генетическому коду, а не тяжелому труду, ни шиша не стоил. И уж тем более он не собирался встречать как равных тех, кто даже разницы видеть не хотел.

На данный момент у пяти кланов было сокровенное право сохранять фамилию. Естественно, привилегия продолжения рода вполне могла выйти боком и повлечь бессчетные проблемы – если строго не контролировать процесс.

Из них Кугеры – надзиратели Попечительского Центра – был древнейший клан. Но со временем, соблюдая рабскую покорность чистоте линии крови, они неизбежно станут слабейшими.

А Танагура из всего извлечёт для себя выгоду. Пусть кланы свято придерживаются собственных принципов, пока они не идут вразрез с планами и программами Танагуры; или пусть плюют на свои принципы и просто делают то, что Танагура скажет. Вот и вся свобода выбора. Так что сговориться с «жертвами» у них не было фактической возможности.

Поддержка, поступавшая подпольными каналами от Содружества с тех пор, как Керес провозгласил независимость, уже иссякла. Куда бы ни повернулись кланы – пред ними захлопывались двери. А потом на порог явились переговорщики из Танагуры, незаметно окружив со всех сторон.

И когда настал час расплаты, они уже больше боялись потерять власть, чем угасания рода. Танагура поманила их блестящей наживкой, взывая к алчности в сердцах людей, к животным инстинктам, отравляющим их разум. Те, кто чувствовал себя привилегированными по отношению к другим, поддавались особенно легко.

В результате Керес стал верным псом Танагуры. Не то чтобы пять семейств сообща потеряли разум до последней крупицы. Но вслух об этом нельзя было сказать ни слова.

Несмотря на ощутимые минусы, щедрая закулисная подкормка от Танагуры – единственное, что спасало Керес от перспективы превращения в могильник, полный выбеленных костей. Так что они действовали во благо. Ради большей цели можно было действовать мелочными грешными путями.

«Так делают все», - говорили они, и этого хватало. А жителям Кереса никогда не позволяли самим решать, неизбежно это зло или нет.

Керес находился в Мидасе, но не был его частью. У Кереса не было ни индустрии, ни уникальных навыков, которыми он мог бы торговать. Необходимо было хоть что-то, чтоб оправдать дальнейшее существование колонии. Этим оправданием стал Попечительский центр и его «человеческая ферма».

Стоило один раз надкусить запретный плод, и дорожка их покатилась по наклонной. Сама плоть их загнила, а им только и оставалось, что отводить взгляд, упорно не замечая правды. Со временем боль притупилась, а чувство вины и сожаления стёрлось. Они привыкли, притёрлись к реальности и забыли про мораль.

И то, что Катце знал правду и щурился от отвращения – не значило, что он возьмёт на себя ответственность, откроет рот и скажет хоть слово против. Он этого делать не собирался. Для них же, очевидно, Катце был как бельмо на глазу. А сказать ему это в глаза, естественно, смелости не хватало.

Но по выражениям их лиц было вполне понятно, что это так.

Впрочем, пока всё это несогласие и бурчание не принесло никакого реального вреда, он готов был закрыть на них глаза. Делать ему больше нечего – волноваться о кучке слабеньких трусливых параноиков.

Взглядом указав им садиться, Катце проговорил тихо и сухо:

- Показывайте.

- Вот, смотрите, - Джадд протянул ему папку.

Этот процесс давно стал рутиной – о чём раньше Катце и помыслить не мог. Он беззвучно зашуршал страницами, внимательно просматривая как заголовки, так и сопровождающие подписи. О физических характеристиках – вкратце; пометки в большей степени касались уровня интеллекта, личных качеств, психологического склада и прочих параметров. Скорее, не описание индивида, а параметры новой селекционной группы. Катце вынул из папки несколько листов и выложил на стол перед собою. Последняя партия фурнитуров для Эоса на будущий сезон.

 

 

Когда-то давным-давно Катце сам был одним из тех, кого выбрал представитель Танагуры. Его кастрировали и определили в качестве живой мебели в одни из апартаментов Эоса. Величайшая ирония судьбы заключалась в том, что именно он унаследовал этот бизнес и делал сейчас то же самое.

Теперь он не помнил, как отреагировал, когда Ясон приказал ему выполнять эту работу. Это был сильнейший шок. Естественно, когда Ясон чего-то требовал, высказано это бывало в виде просьбы, от которой невозможно отказаться.

Катце вёл почти все дела, касавшиеся Кереса. Контролировал обмен валюты, кредиток и товаров, украденных у туристов в Мидасе. Он же стал агентом в Попечительском Центре. А ещё – поставщиком наркотиков. Ну и ещё в некоторых областях – по мелочи. Он был – как Ясон назвал его – человеком на все случаи жизни. Нужный человек, оказывающийся в нужное время в нужном месте. Полукровка из трущоб – от которого сплошная польза.

Несмотря на это, никто из тех, кто работает в тени, не считал, что Катце везёт больше, чем он того заслуживает. Они до мозга костей уяснили, что император чёрного рынка – Ясон – практичен настолько, что чувства его никогда не повлияют на решение.

Прошлое в этом раскладе было неважно. Главное – это способности. Не задавай лишних вопросов; будь абсолютно верен. И успех последует соответственно. А предательство дорого обойдётся. Его интересовали результаты, а не оправдания.

Но это не значит, что доверие Ясона было безграничным и бесконечным. Катце прекрасно знал и это. Кнут и пряник. Так Ясон поддерживал его преданность.

Ясон мог налить в кубок яду и с полным правом ждать, что Катце выпьет до дна. А Катце, как и семейство, управляющее приютом, просто делал всё необходимое, чтобы выжить.

Подними руку, кричи: «Правосудие!» - и только разозлишь его ещё сильнее. Перед лицом абсолютной власти наивный идеализм рушился и рассыпался. Катце знал это лучше, чем кто бы то ни было.

 

Он оборвал разговор, сказав только то, что необходимо:

- Десятого, в три часа. Доставьте куда обычно.

- Ясно.

Джадд говорил куда выразительнее Катце. Их давно устоявшиеся взаимоотношения старшего с младшим не имели ничего общего с возрастом. Оба они были верными слугами Танагуры; но разница между теми, кто находится внутри неё, и теми, кто находится снаружи, была видна невооруженным глазом.

И чтобы лишний раз это подчеркнуть, переговоры всегда проводились не дистанционно, через экран, а лично – для этого Катце приезжал в Центр. Так же, как и его предшественник.

Джадд – патриарх своего клана – был жалкой болонкой. Брокер чёрного рынка – верным доберманом Танагуры. Оба – покорные собаки, но разделявшую их пропасть нельзя было игнорировать.

И в Попечительском Центре это знали.

Не важно, кто кого гладил, не важно, кто к кому ластился. Никаких «но» и «если». Всё это не имело никакого значения.

Джадд Кугер в этом даже не сомневался.

Что бы там ни было у Катце в прошлом, если судьба повернётся боком, именно Джадду придётся ползать на карачках и молить о милости. Если для сохранения позиции главы Центра ему надо сглаживать углы и держать язык за зубами, то именно это он и будет делать.

Пусть даже для собственной выгоды Джадд и хотел превратить Центр в старую добрую денежную фабрику, он не питал иллюзий, что когда-нибудь сможет сравняться с Танагурскими собратьями. Стоит взлететь выше своей крыши – наградой будет немедленное уничтожение.

Но для Манона, который ничего не знал о том, как делаются дела во внешнем мире, и был равно невежественен в вопросах мудрости бытия и разумения толпы – хищная природа бизнеса была не меньшей загадкой. Так что он с осуждением – и никак иначе – смотрел на то, как его отец стелется перед Катце.

Это зажигало в его глазах яростный огонь.

То, что сидящий напротив Манона человек был фурнитуром в Эосе – несомненный повод для презрения. Он не знал истинного значения Танагуры. И лишь в общих чертах представлял себе огромный Синдикат, правящий чёрным рынком. Собственно, и что такое фурнитур Эоса, он понимал довольно смутно.

Единственная мысль, крутившаяся у Манона в голове, сводилась к следующему: этого человека когда-то как раба продали из мира, которым правит семья Кугер, в мир Танагуры. Вот почему ему так тяжело было свыкнуться с мыслью, что и сам он, и Катце – одного поля ягоды в Кересе.

Когда Катце принял дела своего предшественника, руководство Центра испытало неизмеримый шок. Так и должно было быть. Катце знал в Кересе каждый закоулок; живой свидетель всем грехам клана Кугер.

Его появление ошарашило всех. У них на глазах жалкий фурнитур превратился в коммерческого представителя Танагуры. И стало страшно, потому что камень, на котором они так прочно стояли, вдруг посыпался мелким песком.

Момент истины, когда Манон узнал о прошлой жизни Катце, был горек и унизителен. Он буквально вскипел от самолюбивого негодования. Просто невозможно было выносить человека, презревшего дар детства в Попечительском Центре, который теперь нагло пытался совать нос в их дела.

Пёс не должен кусать руку, которая его кормит. Так почему же его отец, патриарх клана Кугер, должен кланяться и пресмыкаться перед этой никчёмной мебелью? И почему сын главы клана должен удостаивать этого недочеловека хотя бы взглядом? Если кто и должен умолять и клянчить, так это вот он - Меченый, а никак не хозяева. И Манон не собирался тупо сидеть и смотреть, как это ничтожество, прикрываясь именем Танагуры, пытается придать себе значимость, якобы он чего-то стоит.

Манону не приходило в голову, что такие мысли – продукт его безмерной гордости. Он и правда думал, что все, кто приходит в Центр, обязаны преклоняться пред величием Кугеров. Не говоря уж о том, что сухо и равнодушно обратившись сразу к делу, Катце вообще не соизволил заметить самого Манона.

Непростительно, чтоб этот человек, априори не равный с ним по праву рождения, так беззастенчиво игнорировал представителя привилегированного класса. Для Манона это было наивысшим унижением.

- Для траханого фурнитура ты довольно много о себе возомнил, - с шипением выдохнул он.

Слова сорвались с губ. Он хотел, чтоб Катце это услышал. Чтоб немножко спустился с небес. Но тот спокойно проигнорировал выпад, даже не взглянув на него. Эта наглость окончательно взбесила Манона.

А вот Джадд, напротив, побледнел до зелени. Он поверить не мог, что его собственный отпрыск позволил себе такие неосмотрительные слова. На лице застыла тревога.

- Я крайне сожалею. Пожалуйста, простите неосторожное замечание моего придурка сына. – Он склонил голову и говорил очень искренне. – Я сам прослежу, чтоб больше он ничего подобного не говорил.

Джадд прекрасно понимал, на чьей стороне сила в этой игре. И видел, что сын его – просто лягушка, которая, сидя на дне колодца, думает, что видит весь мир.

Вот почему так важно было, чтоб его отпрыск хоть немного осознал, как устроена жизнь, чем они на самом деле занимаются в Центре и какова природа их деловых взаимоотношений. Манон – книжный червь – ему нечасто выпадает возможность применить свои знания на практике; вот почему Джадд так хотел, чтобы сын присутствовал на этой встрече.

Но он и представить не мог, что всё так обернётся.

С одной стороны, Манон – как и Катце в своё время – считался самым умным в Центре с момента его основания. Вот только знаниям его не хватало глубины. А отец и помыслить не мог, что сын его окажется настолько неумён, что фактически станет бесполезен.

Именно это он и чувствовал сейчас. Разочарование и злобу. Много лет назад у него на глазах рос молодой парень Катце – изумительный талант, родившийся из мусора трущоб. Но его красота и мудрость обернулись ему злейшими врагами. И когда его отобрали в группу фурнитуров, Джадд искренне скорбел до глубины души.

Он-то свято надеялся, что можно будет сделать исключение и позволить Катце остаться в Центре. Он так отчаянно хотел, чтобы этот талант принадлежал ему, что это чувство отдавалось под ложечкой.

Стоячая вода загнивает.

И в любом сонме людей, у которых нет ничего, кроме чувства собственного превосходства, рано или поздно появится урод. А такие таланты как Катце нужны, чтобы влить в породу свежую кровь. Но надеждам Джадда не суждено было сбыться.

После всего, что Катце пережил – прежде чем стать тем Меченым, представителем Танагуры, сидящим сейчас напротив – Джадд невольно чувствовал меж ними неописуемую связь.

Иначе говоря, когда такой великолепный талант утопили в болоте Эосских фурнитуров – а он всё равно подтянулся и выпрямился во весь рост, Джадду оставалось лишь склониться в восхищении. Других причин ему было не нужно.

Каким бы чистым ни был алмаз, он никогда не заблестит без огранки и полировки. Многие честили полукровок мусором; но сколько усилий требовалось самим полукровкам, чтоб взрастить свои души! Вопрос, откроются ли пред ними закрытые двери, зависел не только от способностей, но и от удачи. Джадд и помыслить не мог, что у Катце хватит сил не только разговаривать разговоры, но и сделать решительный шаг. Вот почему успехам Катце он радовался, как своим собственным.

Для Манона же напротив этот успех встал костью в горле.

- Чего ты целуешь зад этому проходимцу? Он же просто бэушная мебель!

- Идиот!

Удар пришелся прямо по щеке, едва слова сорвались у Манона с губ. Повисло неприятно напряженное молчание. Губы Манона тряслись – ярость затмила изумление; Джадд отвернулся от сына.

Почему Манон не понял? Почему же он этого не понимает?В тот момент противостояние отца и сына обрело форму. Взгляд Манона заметался в поисках, на что бы выплеснуть ненависть, вскипевшую в сердце. И тут ему на глаза попался Катце.

- Эй ты, нехер тут сидеть и делать вид, что тебе скучно. Если мой отец перед тобой ползает на карачках – это не значит, что это когда-нибудь сделаю я.

- Манон, хватит! – прогремел Джадд, и губы его дрожали. Он был в ярости от несдержанности сына, а от одной мысли о том, какие их ожидают последствия, у него кровь отхлынула от лица.

Но чем больше он осаживал Манона, тем больше тот заводился.

- Сейчас он, может, и агент Танагуры, но так не будет вечно. Так давай, выпендривайся. Когда дела перейдут мне, ты – уж поверь – пропишешься в сортире в каком-нибудь борделе. У бывшего фурнитура всё равно там ничего нет, тем лучше, что жопа у тебя крепкая. Слово даю, я буду первым в очереди на тебя.

Одна безбашенная фраза летела за другой, а Катце по-прежнему не удостоил Манона даже взглядом; между тем поток оскорблений превратился в настоящий гейзер. Джадд отчаялся унять отпрыска и откинулся на подушки; на лбу его пульсировали жилки.

- Что такое, язык проглотил? – неприкрыто издевался Манон. – Значит, рот у тебя такой же бесполезный, как и всё остальное?

Чем грязнее лилась ругань, тем неподвижнее становился Катце. Он даже бровью не повёл. А Манон и это неправильно понял. В конце концов, Катце всё-таки взглянул ему в лицо.

- У меня не так много времени, чтобы тратить его на несведущих тупиц, - проговорил брокер равнодушным тоном.

Насколько ему было известно, Манон – мелкий пудель, тявкающий с хозяйских колен. Раздражает, конечно, но не более того. Разумеется, он не собирался с ним заводиться.

«Если я прямо сейчас его не взгрею, в следующий раз он порвёт мне штаны и обоссыт ботинки».

Недовоспитанную псину надо было хорошенько пнуть, чтобы выбить дурную храбрость. Наверное, лучше бы оставить это дело Джадду. По какой-то причине пока, кажется, никто ему не вколотил ума, и урок не усвоен.

Впрочем, Катце было всё равно. Не его проблема.

- Ты как думаешь, с кем разговариваешь? Я Манон Сол.

- Ну да. И что дальше?

- Изволь обращаться ко мне уважительно.

- Уважать? – пренебрежительно фыркнул брокер. Как бы всё ни было вывернуто наизнанку, но тирада Манона про уважение лишила Катце дара речи. Заверни его в бархат – всё равно останется никчёмным куском дерьма. Даже отец его уже выкинул белый флаг в попытках спасти отпрыска от его же собственной глупости.

Ребенок, не знающий благодарности, хуже ядовитой змеи. Так сказал какой-то бард, и сейчас перед Катце был живой тому пример. Это, конечно, не значило, что он в какой бы то ни было мере собирается сочувствовать Джадду. Раз уж он хочет, чтоб его пацан сидел со взрослыми – надо было сначала научить его себя вести.

Но теперь для этого замечания было уже несколько поздно.

- Похоже, кое в чём ты заблуждаешься. И ты, и я – одинаковые полукровки, мусор из трущоб.

- Какого хера ты имеешь в виду? Я…

- Ты особенный? А, ну конечно. Тебе же так все друзья говорят. И в любом случае, клан Кугер – крупнейший паразит, присосавшийся к артерии Центра.

У Манона на лбу вздулись жилки. Ярость и унижение ввели его в ступор.

- Кроме того, даже если бы ты умел держать рот на замке, я всё равно прекрасно вижу, когда игре конец. Кресло главы Центра такому как ты впору не придётся. Соображаешь, что я хочу сказать?

Этими словами Катце спокойно и равнодушно приоткрыл одну из карт, на которые Джадд боялся даже взглянуть.

- Ты всего лишь сын Джадда Кугера. И больше никто. Так что следи за тем, что несёшь. Моему боссу мало дела до некомпетентных дураков, которые не в состоянии руководствоваться банальной логикой.

Джадд это прекрасно понимал, что легко объясняло его противоестественную бледность. Отрицать, что его сын ни на что не годный балбес, было бесполезно; а Катце уловил суть, заглянул в перспективу и изложил им их будущее.

- Ты бравируешь своим непомерным чувством превосходства – как бельмо на глазу. А на дурака, который так и не понял, что жалкий полукровка при любом раскладе останется жалким полукровкой, даже слова тратить не стоит. Вы согласны, Директор?

Джадд только и мог, что уткнуться лицом в ладони. У Манона кровь грохотала в ушах – этот жест его добил. Столь унизительное поведение отца он воспринял, как наихудшее из предательств.

Манон закусил губу почти до крови. Сжатые кулаки тряслись, на руках вздулись вены. В глазах его плескалось осуждение отца и ненависть к Катце.

Они посидели в тишине. Джадд, наверное, сильнее всех ощущал её гнетущую тяжесть.

Вдруг Манон вскочил. Джадд не проронил ни слова, чтобы его удержать. А юноша, весь дрожа от ярости, выбежал из комнаты не оглядываясь.

До предела натянутая струна напряжения, наконец, оборвалась.

- Счастливы? – проронил Джадд, и голос больше походил на стон.

- Проблема не во мне, - огрызнулся Катце. – Твой сын сам в это встрял. – Он закурил следующую сигарету. – Я не из тех, кто легко прощает подобные оскорбления. – И выдохнул облачко сизого дыма.

- У вас всегда была голова на плечах, Катце. Вы же думаете не только о том, что вам нужно, но и как это исполнить в точности.

Слышать это от Джадда, давным-давно взявшего бразды правления Попечительским Центром в свои руки, было не столько лестно, сколько больно. «Был я невыносимым выскочкой, который прекрасно читал людские лица и гордился этим». Катце так нравилось производить впечатление на соседей по блоку и сестёр. Гордый ублюдок, задравший нос, только и мечтающий, чтобы его называли самым лучшим и умным.

Знать бы, что разумный, сдержанный и вежливый ребенок прекрасно подходит для того, чтоб стать фурнитуром – он бы вёл себя совершенно иначе.

- В конце концов, именно эти качества привели вас сюда снова, разве не так?

- Просто нужный человек оказался в нужное время в нужном месте. Вот и всё, Директор.

Катце, представитель Танагуры – рука, беззвучно опустившаяся на шею Попечительского Центра, последний гвоздь в их кандалы.

Такой прозрачный стратегический ход.

Вот почему рефлекторный ответ оппозиции был неизбежен.

Возможно, именно на это Ясон и рассчитывал с самого начала. Использовать Катце как бикфордов шнур и снести на корню противодействие Танагуре, избавившись наконец от некомпетентных недоумков, севших на кормушку Центра.

Планы Танагуры касательно людской фермы явно шли дальше.

Эта мысль и другие проносились у Катце краем сознания; он нахмурился.

- Может, то, что вас называет паразитами такой юнец как я, вас тоже оскорбило?

- Нет. Пустая вежливость сейчас ни к чему. И потом – я сам сделал исключение, позволив сыну присутствовать, - ответил Джадд. У него были собственные чаянья, которые надо было исполнять.

Катце нечего было добавить. Но озвучить очевидное было необходимо. Хотя бы просто из заботы о собственной alma mater.

- Скажу прямо. Я не вижу возможности передать дела кому-то такому, как он.

Даже если Кугеров свергнут с поста надзирателей Центра, Катце всё равно останется – сторонний наблюдатель. Но он не мог спокойно смотреть, как сыплется по крупинке выстроенная система.

- Твой сын ни разу не выходил за пределы вашего маленького рая под колпаком. Его зашоренность и раздражительность сорвут любую сделку. А что касается сделок с Танагурой – никакие отмазки насчёт того, что он молодой и неопытный, не пройдут.

- Я полностью сознаю, насколько требователен обычно тот человек.

Катце не стал возражать. Но человек, который разве что издали кланяется Блонди – и только – в действительности даже представить себе не может, насколько требовательным он может быть.

А в памяти невольно всплыл образ одного человека, который точно это знал, и всё же рычал, кусался, брыкался и царапался – при любой подвернувшейся возможности. У него вырвался тихий болезненный вздох.

- Пройдёт время, - сказал Джадд, - и он поймёт. А если не поймёт, то жестоко поплатится. Он живёт в изоляции, в темноте, и мой долг показать ему хоть лучик света. И передать имя Кугер, конечно.

«Как далеко ты готов зайти, чтоб сохранить род?» - однажды Катце уже спросил напрямую. - «Это ты называешь узами крови? Просто передачу одиозного титула?»

Джадд тогда спокойно ответил, что пониманием истинной сущности этого извращенного рая они платят за право из поколения в поколение передавать власть над Попечительским Центром.

И если минуту назад Катце испытывал к Манону желчную злобу, то теперь где-то в глубине души ощутил укол сочувствия. Губы его изогнулись в циничной ухмылке. «Что такое? Теперь мы все братья?»