НА САЙТ ОГЛАВЛЕНИЕ

Ai no Kusabi - Перевод романа

Сильный, напоённый влагой ветер с моря шевелил молодую листву густых лесов зелёного пояса. Рики направил свой реактивный байк на Оранжевый Проспект, разделявший Флэр (Зону 2) и Янус (Зону 6).

Как и всегда, он оставил байк в специальном гараже на окраине лилового города и неторопливо зашагал по тротуарам. Улицы купались в ярком солнечном свете, тут и там перемежавшемся резкими тенями. Еще не было и полудня, поэтому людей на улицах пока сновало немного. А потому эту знакомую игру света и тени он сейчас воспринимал совершенно равнодушно.

Все туристы еще отдыхали от прошлой бурной ночи, так что утро, вероятно, было здесь самым спокойным временем. Окинув окрестности взглядом, Рики продолжил путь.

Это также было наилучшее время, чтоб пересекать границы между Зонами Мидаса – разумеется, придерживаясь разрешенной скорости. И самое удачное время для прогулки по аккуратным, чистым улицам. Поначалу его это впечатляло чуть ли не до тошноты, так что даже ноги начинали заплетаться. Но теперь он уже привык.

Свернув с проспекта на боковую улочку, Рики бессознательно насторожился, проходя в заднюю дверь обычной круглосуточной аптеки. Это был вход для курьеров. Скан правой руки открывал и закрывал дверь.

Офис Катце располагался в подвале.

Записку от него Рики получил часа два назад, но так как там не было сказано, что дело срочное, он явился как обычно – на десять минут раньше, чем они договаривались.

В подвал можно было попасть на допотопном лифте – и каждый считал своим долгом по этому поводу высказаться:

- Таким хламом уже никто не пользуется.

- Слушай, не могу взять в толк, почему босс морочится с этим старомодным агрегатом.

- А я говорю, всё, хватит! Пора сменить его на новую модель.

Запчастей на древний электрический лифт было не достать – разве что заказывать специально.

И почему Катце – само воплощение рациональности и работоспособности – так носится с этим раритетным хламом – была загадка. Рики достал карту-ключ, которую дал ему Катце, и двери лифта открылись. Он тяжело шагнул на платформу, и лифт поехал. Он уже привык к тому, как кабина покачивается взад-вперёд при движении, и только зевнул.

Рики не знал, как глубоко под землёй располагается офис – в лифте не было панели, указывающей уровни – он просто останавливался там, где окопался брокер, и это было всё, что Рики нужно знать, так что ему было безразлично, какой этаж.

На лифте странности в этом офисе не заканчивались. По принципу простоты ради простоты, Катце убрал из своего окружения всё несерьёзное, непродуктивное и бесполезное. Его офис был похож на неорганический чёрный ящик. Сколько бы раз Рики здесь ни был, каждый раз ему становилось не по себе.

Он решил, что у Катце навязчивый невроз. Странная аура этого места всё время выбивала его из равновесия. С другой стороны, как бы некомфортно ни было тут Рики, до глубины души проникнутому хаосом трущоб, он понимал, что офис прекрасно соответствует личности Катце, который вырос там же, в тех же трущобах, и именно поэтому каждый раз, приходя сюда, Рики ощущал, как далеки они друг от друга. Наверное, в том и была разница между состоявшимся человеком и неоперившимся хилым подростком.

Услышав, как он вошел, Катце как всегда приветствовал его взглядом, но затем снова обернулся к компьютеру, из чего Рики заключил, что пришел слишком рано. Он глянул на диванчик в углу – единственный клочок уюта в этой комнате.

На том самом месте, где он обычно располагался, сейчас сидели двое детей. Вот уж чего не ожидал, - подумал Рики. – Бывает же такое… Катце никогда не пускал в офис людей, не имевших отношения к работе. Что уж говорить о детях.

Детки показались ему не столько милыми, сколько красивыми. Глаза и губы их были просто ангельскими. И даже присмотревшись как следует, он не смог определить примерный возраст ребят – настолько они были привлекательны.

Они сидели рядышком, как пара куколок – единственное украшение скудно обставленной комнаты. Неужто они тут просто для того, чтобы отвлекать внимание? Рики с трудом сдержался, чтоб не засмеяться над глупым предположением.

Малыши были закутаны в роскошные мантии давно ушедшей эпохи, что придавало им загадочный вид. Оценив ситуацию, Рики начал подозревать, что Катце (вовсю печатавший на компьютере и даже не думавший что бы то ни было объяснять) как-то его проверяет.

У одного из деток в ушах были кроваво-красные рубиновые серёжки, а свободно спадавшие светлые волосы с первого взгляда казались мягкими и шелковистыми. Пред внутренним взором Рики тут же встал портрет того Блонди с великолепными длинными золотыми волосами. От этого горло болезненно сжалось – так, будто он только что проглотил косточку. Рики откашлялся.

У другого волосы были чёрные – как у самого Рики – роскошные, блестящие и длиной до плеч, аккуратно подстриженные на концах.

Вероятно, чтобы акцентировать внимание на их точеных чертах, у каждого на лбу сиял обруч с крупным сапфиром. Рики не был знатоком драгоценностей и не интересовался их стоимостью, но при этом ни на минуту не усомнился, что рубиновые серьги и сапфиры на обручах настоящие.

И в то же время эти двое неплохо скрывали свою неземную привлекательность. Сидели, закрыв глаза, ни взглядом, ни жестом не выдавая, что заметили его присутствие.

- Извини, что заставил ждать, - в конце концов заговорил Катце. – Надо было кое-что доделать. Искал хорошее место для вылета, это заняло чуть дольше, чем я ожидал. – Объяснение сопровождалось чем-то подозрительно похожим на вздох облегчения.

- Что Алек? – спросил Рики о своём партнёре.

- Третий склад, - кратко ответил Катце. Он торопился с документами на отправку грузового судна.

С первого же общего дела Алек взял новичка под опеку.

- Может, картина и стоит тысячи слов, но посмотреть – не значит сделать. Всё приходит с опытом, - частенько говаривал он.

Так что напарник свалил на Рики все подготовительные и сопутствующие дела, а сам занимался поставкой ресурсов для отправки.

Всё приходит с опытом.

И всё это было для Рики слишком просто. Но, хотя работал он побольше многих, все заслуги приписывались его беззаботному напарнику, так что Рики помимо воли заподозрил, что Алек просто стремится облегчить себе жизнь.

Узнав, что на сей раз посылку надо доставить в приграничный округ Лаокун, Рики не очень-то удивился. Только слегка приподнял брови, узнав, что «посылка» состоит из этих двух детей.

И то, что перевозка пойдёт не по прямой, а через грузовой рейс – само по себе немало говорило об их происхождении.

И всё-таки они всего лишь дети, подумал Рики. На данном жизненном этапе он был далёк от морализма в том, что касалось личных предпочтений. Но извращениями и малолетками никогда не интересовался.

И то, что одного обычного курьера это бесит – ничего не изменит. А всё же…

Еще разок внимательно их рассмотрев, Рики озадаченно склонил голову на бок. Он этого не понимал. Не в серьгах и диадемах дело; и без них с первого взгляда было понятно, что они не из заурядного гарема. По тому немногому, что не скрывали костюмы, и так было видно, что это пэты высочайшего качества.

Классные пэты тоже шли через чёрный рынок. И учитывая железное правило всех торговцев – на продажу пускать только качественный товар – совершенно неясно, почему эти двое по стечению обстоятельств оказались слепыми. Но выяснять это прямо перед ними он не собирался.

Катце отдал очередные распоряжения, и один из его помощников укутал детей поплотнее и вывел из комнаты. Рики не надо было напоминать: «Не суй нос куда не следует. Просто делай свою работу». И всё-таки жажда знаний пересилила вероятность жесткого ответа.

Но Катце опередил его:

- Это Ранайя - специальный выпуск.

У Рики тут же перехватило дыхание:

- Разве он не закрыт давным-давно?

- До сих пор общественность в этом успешно убеждали. Но ведь есть фанатики, которые готовы сыпать деньги горстями в нужные карманы, только чтоб заполучить парочку таких куколок. Если ты не можешь реализовать свои наклонности легально – можешь попробовать сделать это подпольно. А для человека делового всё как раз и начинается там, где есть спрос, но не хватает предложения.

Катце равнодушно проецировал сухие факты на реальную жизнь, не вмешивая туда собственные чувства. Рики же, напротив, не мог удержаться от гримасы неприятия. Катце не ответил ни циничной улыбкой, ни ироничной – просто проговорил всё тем же равнодушным тоном:

- Не Рынку решать, что безобразно, что красиво. От тебя требуется только одно: хорошо исполнять свою работу. Думай поменьше.

- Да знаю я, но… - вот и всё что Рики смог сказать, сглатывая горечь, поднявшуюся в горле.

Ранайя Уго. Теперь лишь это имя осталось от легендарного заведения, о котором до Рики вообще доходили только слухи. Когда-то давным-давно среди пышных, ярких улиц Мидаса это было место, от которого всем становилось не по себе. Слишком тёмное это было имя, чтоб обозначать просто очередное заведение банального удовлетворения желаний. Это была комната ужасов, вызывающая внутреннее отвращение даже у самых раскованных искателей удовольствий.

Господа и дамы. Люди стального характера и чистые сердцем – всё это было не важно. Мужчины и женщины здесь опускались до статуса «самец» и «самка», а разум и моральные стандарты разлетались в клочья, давая дорогу животному человеческому естеству, рвущемуся наружу.

Любовники из Ранайя Уго продавались по часам и были настолько красивы, что неизменно вызывали восхищенные вздохи. Но каждый из них имел какой-нибудь телесный изъян.

Это было естественным последствием наследственности – ведь были они химерами, произведенными методом случайных мутаций. Искусственно созданные посредством генной инженерии. Всё ради бессердечной цели создания прекрасной внешности. Так патетично!

Но вся эта работа велась совсем не для того, чтобы просто дать миру полюбоваться на них. Эти «феи» были секс-куклами для извращенцев.

Все они были слепы – скорее не для того, чтоб угодить вкусам клиента, а для того, чтобы клиент меньше стеснялся своих извращений. А за счёт отсутствия зрения остальные их чувства соответственно обострялись.

Чтобы клиент случайно не получил травму, а также чтоб обеспечить совершенно безопасный оральный секс, в определенном возрасте им удаляли зубы. А после этого с младых лет обучали всем необходимым навыкам для одного единственного дела – постели. Эти секс-куклы-мутанты всю жизнь проводили в той комнате, куда их селили раз и навсегда.

Эта мысль вызывала у Рики те же чувства, что и зловонье трущоб. Неизлечимы, но живы. Ходячие мертвецы. Отчаянье гниющего в тюрьме под названием «свобода». В этом мире было куда больше извращенцев (или, как их называли, «любителей», которых не удовлетворял нормальный секс), чем ему хотелось бы думать.

Психологическая ноша осознания чужих извращений стала для него слишком тяжела. Это была суть, причина для существования Кварталов Утех – не только мириться, но и принимать все эти внутренние потаённые желания и воплощать их в реальность.

Более того - никакой угрозы, что подробности твоих личных вожделений станут всем известны. Такие секреты никто не разглашает. Клиент не должен рисковать. Это Шангри-Ла, здесь люди могут делать всё, что душе угодно.

А посетителей, пораженных возможностями, смело можно записывать в список постоянных покупателей – это и есть причина, почему развратная ночь Мидаса никогда не кончится.

И вот как-то один преуспевающий предприниматель, потомок аристократического рода, славного во всех звёздных системах Содружества, так привязался к одной из этих кукол-мутантов, что, не вынеся мук телесных и духовных, совершил суицид, подорвав себя вместе с ней.

У этого бизнесмена-самоубийцы прежде была репутация основательного и разумного пацифиста. Был страшный скандал, и Ранайя Уго, чемпион изврата, исчез с лица земли.

А дальше, хоть у владельца и не было ни денег, ни связей, имя Ранайя Уго стало известно в дальних уголках вселенной, причём известно тем, кто к Мидасу вообще никакого отношения не имел.

Если б они просто закрылись по-тихому, а не исчезли в свете тщательно спланированной вспышки скандальной славы, размах бедствия был бы куда меньше. Если б того несчастного заботило только его доброе имя и имя семьи, он бы предпочёл тихую смерть, после которой правду об их гибели предали бы забвению.

Вместо этого он выбрал для себя и своей куклы-мутанта самую публичную кончину. И загадка, что же побудило его воспаленный разум принять решение о столь блистательном уходе, осталась неразрешенной. Поначалу родственники думали, что это случайность; возможно, он ввязался в какой-то заговор или стал жертвой террористов. Внимание прессы со всей Вселенной сосредоточилось на Мидасе.

Опасаясь, что этот провал повредит легендарной репутации о «безопасности» Кварталов Утех, те, кто стоял у руля в Мидасе, тихо и шустро принялись спасать положение.

Страшная, но от этого не менее скандальная смерть молодого человека стала для Содружества настоящим рекламным баннером. И пожар из него мог разгореться такой, что несдобровать было бы даже тем, кто работал под сенью Танагуры.

По крайней мере, они очень этого боялись.

Презрев страх и ужас, семья погибшего – будучи всё ещё не в курсе произошедшего – потребовала, чтобы власти провели тщательное расследование. Денег и влияния им было не занимать, так что их голос услышали, поэтому пресса просто впала в эйфорию. Наконец, они решили, что с них хватит неразберихи и нерешительности представителей Содружества, до сей поры служивших им посредниками. Взяв дело в свои руки, члены семьи собрались и отправились на место событий.

Они во всём винили Мидас, скрывавший подробности инцидента под пологом секретности, и были твёрдо намерены решить дело силой, уверенные, что никто не посмеет встать у них на пути.

Или, возможно, эта семья, пользовавшаяся влиянием на всех прочих планетах галактики, просто двумя руками ухватилась за возможность поставить Амои пред собой на колени. Ради этого они пошли на беспрецедентный шаг – подали в суд на Танагуру, потребовав немереную, просто таки неслыханную компенсацию.

На что терпение Мидаса, до сего момента хранившего сдержанное молчание, лопнуло – и они обнародовали все детали произошедшего. К такому семья была не готова; повисло оторопелое молчание. Некоторые просто попадали в обморок прямо на месте.

Так что пришлось им сделать в прессе заявление, что вся история изначально являлась заговором с целью запятнать их репутацию. Но в том, чтобы истерически орать об этом на каждом углу, было уже мало проку: они получили пинка под зад и имели счастье наблюдать, как их доброе имя тонет в сортире, а честь, вопреки ожиданиям, и не думает восстанавливаться.

Когда улёгся этот феерический скандал, двери дома с привидениями – Ранайя Уго – были закрыты и запечатаны. А для семьи, когда-то знатной и влиятельной, дело обернулось пирровой победой – ныне они являли собой лишь жалкую тень своего блистательного прошлого. Ведь обычно передряги, в которые попадали туристы, до новостей не доходили и в такую шумиху не раздувались.

- Вот так оно и было, - беззаботно заявил Катце.

А пока Ранайя Уго ушел в подполье и теперь, очевидно, планировал возвращение к жизни. По крайней мере, оправился достаточно, чтоб принимать заявки и изготавливать секс-кукол под заказ.

Семья того парня использовала свой статус, деньги и власть чтобы обвести представителей Содружества вокруг пальца. А их внезапное падение обернулось отчаянной борьбой за власть среди элиты правительства. То тут, то там эхом прокатывались обвинения в заговоре.

А разве заговора не было? Разве не остался в тени некий злодей, наделенный силой, продолжавший плести коварную паутину? Кто это докажет?

 

 

- Не важно, насколько род богат; даже голубая кровь может запаршиветь. Огромная коалиция раздавит маленького человечка. Но одна слабая опора повалит навзничь громадную башню, - продолжал Катце.

- Неужели он и правда был такой испорченный и пропащий? Или он был героем? Может быть, решать это стоит людям вовлеченным, а не чужакам?

- Тебе это кажется слишком нелогичным?

- Мне всё равно. Мне кажется, то, что кто-то называет справедливым и истинным – это лишь одна из версий правды. В любом случае, я поступлю, как сочту нужным.

- Даже если за это тебя станет презирать тот, кто рядом? – Устремленный на Рики взгляд пепельно-серых глаз Катце был жестким.

Вздох застрял в гортани. Рики не мог отвести глаз. Он не понял, почему Катце говорит ему это; надо полагать, это как-то связано с историей про того парня, из-за которого пришла в упадок вся семья.

Это было совершенно на него не похоже. И у Рики возникло чувство, будто он углядел отблеск настоящего Катце сквозь трещину его извечной маски холодной безразличности.

- Может, если выбора нет, ты просто учишься с этим жить? – Выдавил Рики, под тяжелым взглядом Катце чувствуя необходимость сказать хоть что-то. – Рано или поздно начинаешь понимать, что кое-кто никогда не будет от тебя в восторге, и тебя это не шибко колышет. Тогда-то и бросаешь дурацкие попытки быть своего рода святым, тебе так не кажется? – Рики говорил сейчас о том, что обычно оставлял невысказанным. – Если у тебя только две руки, чтоб держать покрепче то, что в жизни важнее всего, то, как бы паршиво ни было, третье придётся отпустить.

Это была абсолютная истина, и никому из ныне живущих не дотянуться было, чтоб изменить её хоть самую малость. В руках обитателей трущоб, познавших на себе эту истину, не было ни мечтаний, ни надежд. Но Рики твёрдо помнил это правило: «У тебя всего две руки, держи в них самое важное в жизни».

Значимость этой фразы и сейчас отразилась на лице говорившего.

- Так значит, от того, что ты не можешь удержать, ты избавляешься? – пробормотал себе под нос Катце; и когда осознал значение этих слов, щека его дёрнулась. От этого шрам, трещиной пересекавший его привлекательное лицо, заострился – и равнодушный облик дрогнул. Из-за этой отметины Катце прозвали Ледяной Шрам.

Рики поразила настолько живая реакция. Катце достал сигарету из любимого портсигара и с привычной лёгкостью прикурил. Глубоко затянулся, медленно выдохнул – тоже привычно.

- Понимаю. Так вот как строится твоя нерушимая политика. – Он уже пришел в себя. – Что-то не помню, чтоб в Попечительском Центре такому учили. Сам додумался? Или кто-то научил?

Упоминание Центра застало Рики врасплох. Обычно, беседуя с ним с глазу на глаз, Катце о трущобах не заговаривал. И никогда не устраивал длинных скучных лекций на тему, никоим образом не относящихся к работе.

Рики даже вообразить не мог почему, но сегодня Катце был не такой, как всегда. И Рики почувствовал дуновение чудного ветерка, пронёсшегося по комнате, запах тайны, которую он не мог разгадать. Странное это было чувство… но не слишком сильное, так что он решил списать всё на игру воображения.

На чёрном рынке был один-единственный человек, его брат по трущобной крови, у которого было то же прошлое. Рики не обольщался по этому поводу, однако сам факт существования Катце стал для него своего рода компасом. Стоит ли говорить, что это ему очень помогало?

- Айре мне это сказала, когда я уходил из Центра.

- Айре? А, старшая сестра в твоём блоке?

- Она мне не была сестрой. Она была другом.

- Значит, подружка?

- Не совсем. Она не была «Донни»,- сказал он прямо, используя трущобный жаргон, обозначавший любовницу. – Она была «Мэри». – Он имел в виду близкого коллегу или соратника.

Услышав слова в таком контексте, Катце слегка заколебался. Он стряхнул пепел с сигареты – так рыбак поддёргивает леску.

- Не «Донни», а «Мэри», да? Как чётко ты тут проводишь границу.

- Это не я проводил границу, - сказал Рики, и выражение лица стало чуть печальным, – а они.

Сколько бы лет ни прошло с того момента, как он покинул Центр, а некоторые вещи так и не изменились.

Катце не улыбнулся, но не стал и цинично ухмыляться – лишь молча перевёл на Рики взгляд.

В Попечительском Центре у Рики не было «друзей». Были скромные наблюдатели и свидетели, державшиеся на расстоянии, и были враги, которые - кто раньше, кто позже - скалились во все клыки и щёлкали когтями. Но была одна животворящая душа, которая его понимала.

Всё прошлое, всё детство он делил со спутниками и соратниками. Отношения, которые с чистой совестью можно было назвать «дружбой», были ему неизвестны. Единственный «детский сад» трущоб – Попечительской Центр – не был ему ни домом, ни адом, но надёжным прибежищем.

- Понимаю. И что? Айре была старше тебя?

- На три года, если точно.

- Три года в Центре – почти целая жизнь. А женщины обычно болтают почём зря… она, наверное, была очень разумной девочкой, раз в таком возрасте говорила такие мудрые вещи.

- Наверное. Помню только, что она была красивой. Её все звали Святая Ланджейс. Ангел.

Блистательная блондинка с кудрявыми локонами и огромными изумрудными глазами. Няньки (как их называли) всегда её прихорашивали и наряжали с головы до пят. И Айре сияла, словно один из ангелочков, нарисованных на потолке для украшения.

- Не вздумай пойти куда-нибудь и пропасть, Рики, ладно? Ты мой талисман счастья. Пообещай, что останешься со мной навсегда-навсегда?

И не было в мире ничего лучше сладких слов, слетавших с её очаровательных вишневых губ, и поцелуев перед сном, которые она ему дарила. Так давно это было, но этот образ был свеж в его памяти. Айре была для него целым миром.

А потом был тот день, когда раздались крики, разносящиеся эхом, переходящие в рёв. На них налетела стая взрослых, которых он прежде никогда не видел, и разорвала их мир в клочья. Думая об этом сейчас, Рики понимал: именно тогда кончилась мечта и началось всё остальное.

Но тогда маленький Рики ничего не понял. Он осознал лишь, что привязан к жестокому колесу судьбы и ничего не может с этим поделать, потому что ещё слишком мал.

Катце однако его сентиментальные воспоминания мало волновали.

- Хм. Похоже на редкое исключение. В этом месте обычно брали за правило, что все дети одинаковые. Ни к кому так трепетно не относились, никого особо не выделяли и специальных условий не создавали. Неужто всё так сильно изменилось, пока ты был там?

Равнодушие, с которым говорил Катце, болью отозвалось у Рики внутри. Они словно говорили о двух совершенно разных местах. Но Рики удалось выровнять мысли и остаться спокойным:

- Разве сама идея о том, что все дети равны и одинаково симпатичны – не чистой воды ложь? Те, которые делают, как им сказали, с которыми легко справиться – те считаются милашками. А упрямцы и бедокуры – нет. А хуже того – маленькие ублюдки, которым всё надо сделать по-своему. Все это знают, хотя никто не говорит. Мне лично маман нашего блока говорила, что я кромешный бедокур, у которого даже мысли не пробегает договориться по-хорошему. – Он сжал губы в горькой гримасе.

Видимо, чтоб окончательно разобраться с тем, что он говорит, Катце затушил сигарету и подвёл мысль:

- В общем, не так важно, сестра или мама - все они люди, так ведь? Будь то дети или родители, привязанность между ними – всё равно своего рода химия.

Рики решил, что это конец разговора.

- Я поехал на третий склад. Значит, увидимся. – Он повернулся, чтобы уйти, а Катце, как и следовало полагать, не стал его останавливать. Рики забрался в лифт и, когда двери закрылись, тяжело вздохнул.

Мэри, да?..

Поверить сложно, что он вспомнил это слово теперь. Всего восемь человек – его соратники – делили с ним прошлое вне стен Попечительского Центра. Он не знал даже, откуда они взялись – просто столько, сколько он себя помнил, им всем было понятно, что надо держаться вместе.

Комната с яркими обоями, украшенная ангелочками, феями и драконами; мягкая постель, на которой так сладко спится; беззаботные улыбки и приятные запахи – сначала Рики не знал, что это за место, да и не хотел знать. В каком-то смысле это было всё, что ему нужно.

«Детки-конфетки» - так его и остальных называли время от времени приходившие люди. Рики терпеть не мог, когда они являлись. Тогда не разрешали выходить из комнат целый день, и играть тоже было нельзя. А хуже всего – няньки приносили им сок, заставляли пить, а на вкус он был как моча. И чувствовал он себя от него дерьмово.

Какого чёрта всё это значило? Внезапно мир мечтаний, в котором они жили, лопнул как мыльный пузырь, и Рики понял впервые в жизни. Правда навалилась на них – нравилось им это или нет. С точки зрения сочувствующих взрослых Центра, они были милыми детьми – которыми жертвовали во имя желаний взрослых.

Осознание смысла жизни было шоком, сравняв с землёй их чувство собственного достоинства. Их это совершенно ошарашило.

Теперь это твоя новая семья.

Больше тебе не о чем беспокоиться.

За этими словами жалостливые взгляды говорили им: «Как было, так всё и будет, вы не сможете этого изменить» - и затаскивали их в паутину своей власти.

Может, потому что Рики был тогда совсем маленьким или из-за серии медицинских процедур, называвшихся «консультации», воспоминания его о том времени были спутанными и мутными, поблекнув в тумане времени. Он едва мог вспомнить лица соседей по блоку – парней от шести до одиннадцати лет; так почему же он тогда так ясно помнил лица друзей, которые у него там были?..

Светловолосая Айре. Иссиня-чёрные волосы и льдисто-голубые глаза Лин. Шейла – с огненно-рыжими волосами и янтарными глазами. У Гила белоснежные волосы и красные глаза. Хэлс – светлые волосы медвяного оттенка, а глаза карие. Рэйвен – серебристые волосы и серые глаза. И сколько бы лет ни прошло, эти лица были в его памяти вечно молоды.

К тому моменту, как Рики покинул Попечительский Центр, их осталось всего пятеро.

Женщины, способные к деторождению в будущем, становились общественной собственностью Центра. Им нечего было желать. Что бы ни было на душе и на сердце, так или иначе дорога им лежала прямиком в новую семью, которой был Центр, и они становились её членами.

По этому поводу Рэйвен говорил, мол, никчёмные мальчишки сюда попадают, цепляясь за павлиньи хвосты девчонок.

Рики оказался единственным, кто дожил до сегодняшнего дня.

Окружающая их реальность давила таким стрессом и жестокими стычками, что легко сломила Хэлса, Гила и Рэйвена. Слишком много в них было бунтарства для Центра, где ты по рукам и ногам должен быть связан «равенством» со всеми кругом.

- Смотри, не кончи, как я. Обещай мне. – Хэлс был ровесником Айре. Он сжимал руки Рики, в глазах стояли слёзы.

- И я совсем разбит, - были прощальные слова Рэйвена. Голос его надломился, глаза остекленели.

- Я уж точно не буду, как они! – Заявил Гил. Но лицо его было усталым и выражало чудовищное напряжение. – Прости меня… прости меня, Рики. Я пытался… я пытался, но… - голос его угас.

Рики схватил друга за руку. Гил всхлипнул и потянулся к нему. Он стонал и всхлипывал, и голос дрожал; он жался к Рики и руки были тонкими как тростинки – жалкое зрелище.

А Рики должен был сказать хоть что-то.

- Всё хорошо. Хорошо. Ты не обязан продолжать пытаться. - Он погладил тусклые секущиеся волосы.

На следующий день ему сказали, что Гил умер легко – словно задремал. Рики плакал тихо. Он ведь сказал Гилу, что можно перестать пытаться – разве не поэтому его воля к жизни истощилась, и нить оборвалась?..

Сердце его словно сжали тисками. Боль была нестерпимой. Гай обнял его:

- Ты ошибаешься, Рики. Ты просто поцеловал его перед сном. Он хотел, чтобы ты сказал ему, что можно, наконец, заснуть. И в конце концов он был счастлив.

Сначала один, затем другой, потом третий из его друзей скончались. Рики остался последним. Он не знал, считать ли, что ему везёт, или нет. Но так или иначе, Попечительский Центр за всю историю еще не видел такого бедокура. Первостатейный геморрой на задницах всех «мамок» и «сестёр».

А с другой стороны, Рики был благословен. Заточенный в этом пристанище хитрости и лжи, он оказался везучим настолько, что отыскал там единственного человека, который мог его понять – то был Гай.

За день до того, как им предстояло покинуть Центр, к ним пришла Айре.

- Рики, - сказала она, - запомни вот что: у тебя только две руки, чтоб удержать самые важные вещи в жизни. И как бы дорога ни была тебе третья, с ней придётся расстаться. Никогда не выпускай из рук то, что важно. Не допускай ошибки. Один раз упустишь – назад уже не вернёшь.

Девочек, как только у них начинались менструации, переводили в другое здание, и их после этого мало кто видел. Но так как на завтра они прощались с Центром, Айре получила разрешение и пришла его повидать.

Он не видел её довольно долго, и теперь она казалась совсем взрослой. С минуту Рики просто глазел на неё, ошеломленный. Вчерашняя девчонка стала почти неузнаваемой, великолепной молодой женщиной. В ней не было первобытной женской ауры; скорее казалось, что очаровательный ангел поднялся на небеса еще выше, в рай, и стал богиней.

Однажды, возможно, на спине её вырастут крылья, и она воспарит в облака вместе с Гилом и остальными. Видение это еще долго его преследовало.

Айре нежно обняла его – совсем как раньше.

Всегда помни… никогда не отпускай… не ошибись…

Искренность её слов тронула его до глубины души; чувства переполняли его сердце, но он не мог найти слов.

И с этим невыносимым прощальным объятием Айре пропала из его жизни навсегда.

 

 

Если следовать указанным маршрутом к главному порталу на максимально разрешенной скорости, путь до приграничного округа Лакун в системе Веран должен был занять три дня.

И всё это время Рики обращался с секс-куклами как с товаром. Не болтал попусту, всё выполнял по инструкции, без сучка, без задоринки.

Их сопровождали андроиды, обеспечивавшие круглосуточную охрану и обслуживание, так что у живых на корабле не было практически никаких забот. Но Рики не удавалось избавиться от неприятных мыслей. Единственное, что он мог противопоставить столь омерзительному уродству – это внешнее хладнокровие.

Процесс эволюции видов и загадки жизни давно уже не были в руках богов. И всё равно судьба оставалась несправедливой. Например, к овцам, не знавшим ничего, кроме того, что надо жить год за годом в стенах своей тюрьмы, делать, как говорят, и принимать всё, что подкинет им жизнь.

Другими словами, сожалений не было у того, у кого не было мечты.

 

 

Неделю спустя.

После того, как товар был доставлен без всяких осложнений, Рики вернулся в Мидас, и Алек потащил его пить, чтобы слегка приободрить. Как раз в этот момент Рики изрядно пал духом и нуждался в том, чтобы отвлечься.

А напившись, он отправился повидать Гая впервые за долгое время. Справедливости ради надо сказать, что без изрядной дозы спиртного в крови он просто не смел взглянуть другу в глаза.

Приняв предложение Катце и став курьером, Рики практически сразу ушел из Бизонов. Будь он всего-то обычным мальчиком на посылках, будь он, в конце концов, верным псом Катце, он понимал, что и то, и другое одновременно у него не получится. Катце и другие курьеры тоже так полагали. Никто не знал, сколь высоко ему удастся подняться, но все, кто ступал на этот путь, подводили под прошлым черту.

Каждому нужен приз, чтоб за него бороться. Это и была первая цель Рики. Он не боялся неудачи. Полукровке из трущоб терять было нечего. Он был близорук, даже слеп к будущему; а блеклое настоящее трущоб колыхалось кругом словно море, в котором никогда не бывает отлива. Двигаться было некуда – только вверх.

По крайней мере, он так думал. Правда же заключалась в том, что Рики был привязан к Бизонам, но особо этим делом не горел, да и к своему титулу первого бандита Горячей Полосы относился весьма прохладно.

Единственное, что он не хотел и не мог потерять – это чувство собственного достоинства. А еще ему хотелось сохранить взаимоотношения с Гаем. Он хорошенько всё обдумал и пришел к выводу, что это так.

По своей инициативе он не ввязывался в борьбу за власть. Он не рылся в объедках, выискивая шанс просочиться и урвать что-нибудь.

В каком-то смысле он просто отмахнулся от возникшего ореола славы. Но с учётом того, какую репутацию он сделал Бизонам – этого никто не ожидал.

Он всегда ненавидел терпеть и ждать. Даже если это означало, что плыть придётся против течения, он не собирался сдаваться. У него не слишком-то хорошо получалось наступить на горло собственному «я» и начать сотрудничать с другими; но и быть в фаворе он также не любил.

Рики взялся управлять Бизонами, когда того потребовала ситуация, и поступал в этой связи так, как хотел и как считал нужным. Но он не справился бы один. Гай находил, чего не хватало. Люк его страховал. Сид прятал концы в воду, а Норрис заравнивал огрехи. И Рики казалось – именно это сделало Бизонов лидерами.

Но он вовсе не желал так уж привязываться к банде – просто делал то, чего хотели другие. Нет, он совершенно не хотел развалить Бизонов, но раз появился шанс – он должен был его использовать.

А если он просто уйдёт и его место займёт кто-то другой – ещё лучше. Или, например, все они разойдутся искать, кому где дом. Рики не особо волновало то, останутся ли Бизоны единым целым. Его стремление выбраться из трущоб оставалось неизменным.

Но немыслимо было, чтоб Гай и остальные также лихо порвали с Бизонами. И даже если не будет банды, Рики собирался продолжать встречаться с Гаем. Пусть сейчас их отношения граничили с отчужденностью, всё равно в сердце Рики был лишь он. Это было и будет неизменным.

«Никогда не отпускай то, что действительно важно», - эхом звучали у него в ушах слова Айре.

На то, чтобы пойти в курьеры, он у Гая совета не спрашивал. И теперь уже поздно было сожалеть об этом эгоистичном поступке, но Рики не хотел потерять тепло его присутствия.

И всё же у него было всего две руки, чтоб держать самые важные вещи в жизни.

Гордость во всём, что он делает… узы, связующие его с Гаем… хорошая, достойная работа… чем из этого он мог поступиться, пожертвовать?

Катце был очень убедителен. Но чем больше Рики об этом думал, тем больнее ему становилось. А достойного ответа не было и не предвиделось.

«Не ошибись, Рики. Один раз бросишь и никогда больше не поймаешь», - это давило на него. Он чувствовал себя распятым на кресте дилеммы.

Может быть, просто отказаться от этого принципа, въевшегося в мозг? Тогда больше ни от чего отказываться не придётся. Но если он позволит себе отступить, зайдя так далеко – то что останется от души? – с невесёлой иронией размышлял он.

- Рики? Что случилось? Что происходит? – воскликнул Гай, когда тот неожиданно качнулся к нему.

Он нахмурился, и вовсе не потому, что Рики нахально и самоуверенно плюхнулся на его кровать; но приветствовал его как всегда доброжелательно:

- Ты, кажется, в хорошем настроении. Дела вертятся?

Дела вертятся?

Что сказать; на работе всё было под контролем, деньги капали. Так что он принёс Гаю в подарок бутылку – редкий напиток, в трущобах такого не встретишь. Наверное, он на то и намекал, говоря, что «дела вертятся».

Настроение у него было невнятное. Разум странно возбуждён, а на сердце – боль. Возможно, недомогание, которое он никак не мог унять, заставило его выдавить:

- Гляди, как я выберусь отсюда, Гай…

Впрочем, нет. Заявив это Гаю, он заставил себя переступить черту, из-за которой уже не было возврата. Так что же из трёх? Мысли его сковала нерешительность. Он постепенно начинал себя ненавидеть.

Всего две руки, чтоб удержать самые важные вещи в жизни. Но если и так – чем бросить третью, он лучше оставит её себе, даже если придётся вцепиться в неё зубами да так и тащить.

С минуту Гай смотрел на него, словно подбирая слова для ответа.

- Да, конечно, - сказал он мягким, таким привычным голосом, и уголки губ слегка изогнулись.

А Рики так и не заметил. Так и не узнав, что слова его вонзились в сердце Гая ядовитыми шипами.