НА САЙТ ОГЛАВЛЕНИЕ

Ai no Kusabi - Перевод романа

Трущобы – монстр, до костей сжирающий души молодых.

Должно быть, давным-давно кто-то так сказал – и все обитатели Зоны-9 на личном опыте знали, что это истинная правда. А те, кто пытался выбраться отсюда, сталкивались со столь глубоко укоренившимся презрением и с таким унижением, которые не всякий может даже представить.

Стареющие бродяги, заживо гниющие с бутылкой в руках. Ибо им ничего не оставалось, кроме как стареть – у них не было мечты. Это не хорошо и не плохо. Их единственное наследие – реальность, в которой они жили изо дня в день – была хуже того, чтобы лежать в земле.

Тем не менее, всех, кто пытался эту реальность изменить, обливали волной злословия. И обида от этого разъедала душу. Выхода не было.

Без мечты человек не может летать, а тот, кто не летал, не ведает страха падения. Даже надежды на перемены давно не осталось. Все это знали. И люди сами ломали себе крылья и выкидывали прочь, говоря, что, поступи они иначе, непременно умерли бы.

Реальность, стеной окружившая трущобы, была нерушима, мрак – непрогляден.

Неудивительно, что осмелившихся лезть через эту стену (даже если понимали, что их скинут вниз), в шутку называли «марсианами» – в честь римского бога войны. Те же, кто спивался до полного разложения личности, в приступах жалости к себе знали: за словом «марсиане» скрывается нечто – им самим заведомо не по плечу.

Рики, как скворец, всё время твердил одно и то же: «Однажды я выберусь из чёртовых трущоб». Он говорил это только Гаю, своему любовнику, своей второй половинке.

Все, кто бредил такими фантазиями и уходил прочь до него, вскоре возвращались с поникшими плечами и павшие духом. Рики без всякого страха верил в то, что говорил, и смело смотрел в будущее.

Однажды. Обязательно.

 

Четыре года назад.

Прошло три месяца с тех пор, как распались Бизоны, словно самолёт, развалившийся прямо в воздухе. Было давно уже за полночь, когда Рики, шатаясь, пролез сквозь дыру в стене, служившую входом в жилище Гая.

– Эй, как ты тут?

Он открыл дверь, и на Гая пахнуло перегаром так, что парень даже отвернулся. Обычно Рики пил, но не напивался, а сейчас от него разило, будто он с ног до головы облился самогоном.

Гая совершенно изумило, что он в таком виде. Брови хмуро сползлись к переносице даже прежде, чем он пригласил друга войти.

– Рики, что происходит?

Абсолютно не напрягаясь своим невменяемым состоянием, Рики наклонился вперёд, покачнувшись, и уголки губ поползли вверх.

– Маленький подарочек, – сказал он, сунув что-то Гаю в руки.

Парню случалось слышать, будто даже подделки спиртного под этой маркой стоили настолько астрономических денег – самому Господу Богу было бы дороговато – что уж говорить о настоящем? Он проглотил ком в горле.

– Где ты, чёрт побери, это взял? – спросил он хрипло.

Рики усмехнулся, пряча улыбку. Напиток мог быть настоящим, но с равным успехом он мог набраться и дешевого самопала. Гай никак не мог сообразить, что у друга на уме, глядя на его мокрые, неловкие губы. Чтоб немного прощупать почву, он осторожно спросил:

– Настроение у тебя хорошее. Ты где-то разжился?

Он сделал осторожный глоток, а Рики плюхнулся на кровать, как будто так и надо, и пробормотал:

– Ага, что-то в этом роде, – потом поднял тяжелый туманный взгляд и проговорил в нос:

– Но Роджер Ренна Вартан – тоже высший класс.

– Ты что, шутишь?

– А? Да я тут просто набрёл на такой редкий сорт, что даже не подумаешь о таком мечтать. Вот – зашел поделиться радостью. Чёрт, ты же не думаешь, будто я его украл, а?

С этими словами он весь сжался и неестественно, скрипуче захихикал. Не понятно было, чем вызван этот смех – опьянением или приступом кристально трезвой и как лёд холодной самоиронии – но Гай не смог подавить растущее предчувствие чего-то недоброго.

Если память ему не изменяла, это был чуть ли не первый раз, когда Рики сорвал крупный куш, шатаясь ночью по улицам Мидаса. Может, именно поэтому он так внезапно изменился.

Гай обшарил его карманы и обнаружил кипу проплаченных кредитных карт.

– Да тут больше, чем достаточно! Валим отсюда, пока тебе зеро не выпало!

Рики шутя хлопнул его по заднице.

– Леди Удача меня сегодня любит! А раз так – надо мне поиметь ее в ответ. Ты смывайся, Гай. А я еще разок сыграю. – Рики бесшабашно рассмеялся, встал и вышел. Больше в тот день Гай его не видел.

 

Тогда он не слишком обеспокоился. Хотя то, каким непривычно нервным был Рики, несколько выбивало из колеи. И всё же, от него в последнюю очередь можно было ждать какой-нибудь глупости. Гай был уверен: он пойдёт накачиваться дальше и найдёт какое-нибудь пойло, чтоб подгрузиться на всю ночь.

Но, думая об этом теперь, парень понимал: в тот момент началось что-то – случилось нечто такое, о чём Рики не собирался говорить ни единого слова.

Через месяц раздался гром среди ясного неба. Рики сказал:

– Гай, я ухожу из Бизонов.

Еще раньше, пока Бизоны не успели стать царями горы в трущобах, они взяли под защиту нескольких новичков, у которых в колониях не было ни связей, ни покровителей, а потому их бы в скорости живьём схарчили местные старожилы.

Сильные всегда пожирают слабых. Эти боролись – значит, существовали. Такова была простая закономерность силы в трущобах. Мир принадлежал сильным. А как иначе?

Те, кто побеждал и выходил в следующий тур битвы за выживание, получали возможность объявить себя правым. Льстецов и нытиков – за борт. Никому не доверять. К добру ли, к худу ли, но тех, кто не добыл себе места под солнцем, сожрут с костями.

Лучше стать сильным, чтоб тебя не поимели. Таков был закон трущоб. Даже если каждый по отдельности слаб, собравшись воедино, они представляли великую мощь. Если те, кто поодиночке бы пропал, соберутся вместе и будут работать сообща, то они установят свои порядки. И Рики стал для них катализатором и опорой.

– Держаться тише воды, ниже травы и просчитывать безопасные варианты без толку, – такова была нерушимая политика Рики с того самого дня, как он покинул Попечительский Центр. Однако он также говорил:

– Но это совершенно не значит, что я собираюсь бросаться под нож невесть из-за кого.

Не считая того, что он, в конце концов – когда другого выбора уже не осталось – решился-таки стать де-факто лидером Бизонов, ему не нужны были ни титулы, ни регалии.

 

Рики просто терпеть не мог тех, кто пытался скрутить ему руки. Или тех, у кого в перчатках скрывались металлические пластины. И еще надоедливых, льстивых прилипал. И мошенников, спасающих свою шкуру за счёт чужой беды.

Восторг его приспешников пылал белым пламенем; но чёрные глаза Рики никогда не загорались ответной страстью – за единственным исключением, которым был Гай. Несмотря на это, само его присутствие было словно колдовским, вводя всех в состояние эйфории.

И так Гай, потом Сид, затем Люк, и из-за него – Норрис, сплотились вокруг Рики, поддерживая трон его харизмы. У них были собственные желания. Они грезили своими мечтами. И еще все они стремились победить противников и стать главными в трущобах.

Но когда Рики «отрёкся от престола», по какой бы причине он это ни сделал, никто не захотел стать его преемником – вот почему Бизоны распались. Как казалось со стороны – они просто растворились в ночном воздухе, без всякого сопротивления.

Он поднялся в такую высь, куда даже ангелы не залетают. По трущобам пошла волна завистливых слухов – поговаривали, что Рики сорвал большой куш. Чуть погодя, когда все уже стали сомневаться, увидят ли его когда-нибудь снова, он вдруг появился с кучей дорогой выпивки, какой в трущобах никогда не видали.

Рики встречал поднявшийся шум с улыбкой, но взгляды, полные зависти и ревности, его ничуть не трогали. Скорее, наоборот. Гай, да и остальные, заметили в его чёрных глазах что-то неуловимое – проблеск голода, невероятного и неутолимого.

И, конечно, не только Гаю и Бизонам, но и всем кругом было интересно, откуда у него деньги.

– Йоу, Рики! Ты что же, прикормился на помойке у кого-то из этих богачей?

– Да брось. Кому по силам обуздать такого, как Рики?

– Ну а в чём же тогда дело?

Ему устраивали перекрёстные допросы, приправленные колким сарказмом и ядовитыми шуточками. Парень отделывался односложными уклончивыми ответами.

И дальше этого дело не шло. Даже теперь, когда они не были вместе по двадцать четыре часа семь дней в неделю, это был всё тот же Рики – и он получал свою обычную порцию антипатии и зависти.

Впрочем, нет.

Его угольно-чёрные волосы и обсидиановые глаза вместе с дикой аурой, скованной в тщедушном теле, стали намного ярче. Он освободился от обузы, которой стали для него Бизоны, и некоторым казалось, что тем самым он открыл великолепие своего истинного облика.

Никто не утруждался облечь эти мысли в слова, но все стали осознавать, что пропасть между ними самими и Рики уже стала непреодолимой. При этом полубессознательно они следили, чтобы щенячья зависть не повлияла на их мировоззрение и ни в коем случае не разорвала цепи, связующие их с Рики.

А Гай тревожился. Не как один из Бизонов, а как спутник Рики, который всегда был рядом.

– Эй, Рики. Ну серьёзно, не высовывайся ты так.

– А чего это ты вдруг на меня так смотришь?

– Ты мне зубы не заговаривай. Отвечай давай!

Гай бесился, потому что хотел быть для Рики камнем преткновения. Желал этого и надеялся, что так оно и будет. Но откуда тогда странное чувство раздражения? И ощущение, будто связывающие их нити рвутся одна за другой, а друг даже не в курсе его тревог?

Рики глубоко вздохнул и покорно заговорил:

– Ты знаешь, Гай, ведь возможности – они на каждом шагу не валяются. Особенно шансы вылезти на свет для таких ребят, как мы с тобой, – он чуть прикрыл глаза, замутнённые хмелем. – К примеру, стаут, который мы тут пьём. Я всё хотел потянуть, чтоб его на дольше хватило – вот только дерьмовые приходы с него мне надоели.

Он тихо выговаривал всё, что до этого хранил внутри:

– Если мне судьба всё так же бредить, пусть хоть сны будут поярче. А с умным видом сидеть и сосать палец до скончания веков – без толку. Таких ребят навалом. И знаешь что?

Он знал, о чём его спрашивают.

– Я здесь всё ненавижу, Гай. Если я тут останусь, то сгнию изнутри. Меня от одной мысли колотит.

Он знал, какова реальность.

Он знал всё это насквозь.

– Так что лично я выберусь отсюда, а там посмотрим, что будет, – сказал он вслух, словно желая продемонстрировать свою неколебимую волю.

Гай понятия не имел, что заставило Рики броситься в крайности. Вероятно, он понял что-то о своём месте в мире, но Гай его ни о чём не спрашивал, боясь разрушить их связь. Так что он просто кивнул:

– Да, конечно…

Губы его еле заметно дрогнули, будто в горло впился острый невидимый шип.

 

 

Мидас. Зона-9. Керес. Возможно, у этих закоулков когда-то было прошлое, но у них не было будущего.

Географически Керес от Мидаса ничто не отделяло. Они стояли на одной земле, под одним небом, но так случилось, что «полукровки» из Кереса не имели идентификационных карт, которые были у граждан Мидаса. Одно-единственное отличие превращало Керес в трущобы, а Мидас делало другой вселенной. Даже не сбивающиеся в стаи бандиты и бродяги породили характерную стену отчуждения, окружающую трущобы. Территория, известная как Зона-9, не отображалась ни на одной карте ни одной регистрационной базы ни одного гражданина Мидаса – она просто существовала испокон веков.

Не значась в списках, она порождала противоречие, возможно, и незаметное с первого взгляда, но которое, тем не менее, всегда надо было иметь в виду. Эдакая соринка в глазу каждого гражданина Мидаса, дисциплинировавшая их действия не хуже угрозы калёного железа.

Ограниченным рамками тела и духа, жителям Кварталов Утех тоже было на что пожаловаться. Подчиняясь по факту рождения классовой системе, известной как «Зейн», они не могли выбирать себе профессию по душе – вне определенных для класса – и не имели права любить того, кто им нравится. И, однако же, вместо того, чтобы устраивать неприятности, стоять в пикетах или терять идентификационные карты, они все предпочитали следовать правилам и держать рот на замке. Потому что презренные отбросы общества были у них прямо под носом, в Кересе, и копошились там в мусоре – слишком низко, чтоб когда-нибудь дотянуться хотя бы до подошв их сапог, даже не мечтая однажды выпрямиться и сравняться с ними.

Существование низшего круга ада, постоянно маячащего на краю сознания, отлично поддерживало их собственные чувства превосходства и отторжения.

Граждан Мидаса не смущали всесторонние ограничения, касавшиеся речи и поведения, их не унижали вопиющие нарушения человеческих прав. Всё это меркло перед страхом, что их обдерут, как липку, разденут догола и вышвырнут в Керес.

Жить в Кересе значило перестать быть человеком.

Этот факт твёрдо отпечатался в мозгу, наполнил каждую клеточку тела. Наглядное предупреждение Мидаса, продемонстрированное во всей красе, чтобы они не вздумали повторить прошлую ошибку. А дело было так.

Когда-то давно в Мидасе разразилась революция, грозившая свергнуть установленный режим. Лопнули цепи раболепия и низкопоклонства пред цифровой Высшей Властью. Мятежники, вознамерившиеся ввести новый режим, основанный на свободе и человеческом достоинстве, оккупировали Зону-9 с целью добиться независимости.

– Это не революция, а перерождение, – заявляли они. – Эра служения людей машинам окончена.

Но когда, откуда и как они собирались снабжать себя средствами, провизией и материалами для переворота, не говоря уже об информации и данных, необходимых, чтобы бросить вызов даже не Мидасу, а напрямую Танагуре? В Зоне-9 они могли рассчитывать только на поддержку местных, и так живущих на полуосадном положении.

Мятежники верили, что не будет больше угнетенных. Не будет различий между знатью и простолюдинами. Они ожидали, что ко всем станут относиться одинаково. К каждому – как к отдельной личности. И Керес станет утопией.

– Долой оковы, требуйте истинной свободы! – разносился боевой клич.

Они обещали возрождение прав человека, они ни на минуту не сомневались в своих убеждениях, и их сила и запал были невероятны.

В Мидасе словно начался пожар, и очагом, откуда во все стороны летели искры, стала Зона-9. По всей территории, тут и там, тоже вспыхивали бунты. Это загоралась до поры до времени тлевшая и слишком долго сдерживаемая человеческая воля. Чувства несправедливой обиды и злобы, которые слишком долго сдерживали, вылились теперь в полномасштабный саботаж. На каждом углу, в каждом доме в открытую критиковали «систему».

Официальные представители правительства Мидаса недооценили силу кризиса.

– Они и десять дней не протянут.

Но и они пали жертвой революции, вызвавшей отток покупателей и заставившей всех наконец-то здраво оценить серьезность ситуации.

Может, они и догадывались, что за плечами предводителей мятежа, решившихся оскалить зубы на «систему», смутно маячат тени союзников Содружества. Так что хоть они и были полны негодования, а решать вопрос силой не торопились.

В конце концов, вместо того, чтоб нанести решительный удар и выкосить всю девятую Зону, Мидас просто-напросто объявил их гражданские карты недействительными. В тот день крики радости неслись по улицам и отдавались эхом в переулках Кереса. Победа! Они это сделали!

То, что реакция Мидаса оказалась столь великодушной, в некотором роде вызвало даже разочарование; а кое-кто переглянулся с сомнением. Но все опасения растворились в приветственных криках, дружеских похлопываниях по плечу и пьяном веселье. Без единой жертвы, без единой потери, они завоевали права, свободу и независимость. Им было чем гордиться.

Но, в конце концов, им только и осталось, что удивляться: «А что мы на самом-то деле выиграли?» – и: «Почему Мидас так быстро признал независимость Кереса?»

Восторг победы вскоре схлынул. Революционеры перевели дух и стали обдумывать ситуацию. Они ушли из-под руки Мидаса, но теперь лицом к лицу столкнулись с необходимостью автономного существования. Жестокость реальности, которая до этого им даже не мерещилась, теперь потихоньку начала до них доходить.

Ни от кого, кто придёт сюда, не отвернутся. Они в это свято верили.

Вместе со своими угнетенными и притесняемыми соратниками, вместе с теми, кто мыслит схоже, они станут строить будущее. Да, их наивность не знала границ. Тайная поддержка Содружества была необходима, чтобы получить независимость и, возможно, они пока еще полностью не осознали, каково это – оказаться без неё.

Разумеется, они были благодарны за помощь, предложенную бесплатно их покровителями, чтоб встать под знамёна человеческих прав. Им так и не пришло в голову, что лесть, поощрение и слова поддержки от Содружества саботировали их главную цель – свержение Танагуры, «железного города», питаемого сладким ядом Мидаса.

В результате, прежде чем они успели воплотить в жизнь задуманную «идеальную систему», они оказались затоплены волной очарованных идеей «свободного» Кереса. У большинства из них вера и убеждения держались на честном слове. Но была надежда, что в Кересе что-то изменится, что-то случится.

Чтобы вести их вперед, всего-то и надо было понимать, как они молоды, безграмотны. Вбив себе в головы картинку идеального мира, они оставались слепы к холодной жестокой реальности, их окружавшей. Главным просчётом было отсутствие лидера, который мог бы твёрдо принимать решения, без колебаний и эмоций.

Сначала в Кересе просто царил полный хаос. Потом началось: «Это не то, что вы обещали!»

И: «А мне какой с этого прок?»

И ещё: «Я таким дерьмом заниматься не буду!»

Люди были недовольны и возмущались. Вдруг нетерпение, что всё не так, как они себе представляли, обернулось раздражением – не выходит так, как они рассчитывали.

Внезапно оказалось: «свобода от оков» вовсе не значит, будто ты будешь делать, что хочешь, без всяких ограничений извне. Надо было подчиняться законам и работать в сотрудничестве. А если нет – можно хоть до посинения кричать: «Свобода!» – а идеалы так и останутся пустым видением.

Независимость под властью непредсказуемой толпы была бессмысленна. Чтоб доставшаяся им победа укоренилась, нужны были время и терпение. А они являлись людьми простыми, которым все подобные жизненные уроки удаётся усвоить только из личного опыта. Если бы они их выучили хорошо, вероятно, обстоятельства изменились бы к лучшему.

Но пока так называемые «профессиональные» активисты из Содружества отвечали за то, каким курсом идёт корабль свободы в Кересе, усмиряли начинавшиеся бури и унимали зарождавшиеся лихорадки, люди по-прежнему оставались друг для друга чужаками. Им дали независимость от Мидаса, но продолжать претворять в жизнь их изначальный план было невозможно из-за постоянно возникавших препятствий, так что в результате Керес скатился в состояние глубокого застоя.

Но как бы худо ни было, люди чуть смягчались хотя бы от мысли, что у них наконец-то есть дом.

А Мидас стал казаться недосягаемой высотой, и люди Кереса наконец-то узнали подлинную цену свободы. Да, Мидас не возражал, когда они хотели обосноваться в Кересе. Но теперь Мидас отказывался принять их обратно, потому что их идентификационные карты и записи были уничтожены, их больше не существовало.

Конечно, дверь не была для них наглухо закрыта, хотя всегда оставался риск, что вернувшиеся попытаются свергнуть «систему» снова. Поэтому для тех, кто захотел назад, Мидас предлагал процедуру промывки мозгов – под названием «корректировка памяти», и тому подобное.

Основная идея была в том, чтоб сохранить видимость союзных действий Содружества по отношению к Танагуре. Теперь Мидас не пропускал в себя ни одного ребенка, ни одного ростка. Зону-9 окружили сенсорами и изолировали, так что даже крыса не проскочила бы из Кереса незамеченной.

И эти меры также служили дополнительным предупреждением жителям Мидаса.

Мечты революции не воплотились, плечи революционеров ссутулились, на сердце стало тяжело. Ни обходного пути, ни лазейки, никакой возможности прорваться через эту стену отчуждения. Едва волоча ноги, они бродили по Кересу, сгорбившись под весом сожаления и отчаянья. Прямо у них под носом был Мидас, день и ночь облаченный в яркие неоновые краски. Он манил, словно путана, и совершенно не собирался пускать их обратно на порог.

И вот волны упадничества, накатывая одна за другой, разъели остатки объединяющего духа, словно смертельная болезнь, наконец-то, шаг за шагом, добралась до самого сердца Кереса. Прошли годы, не стало заборов с сенсорами, а болезнь всё продолжалась, разлагая останки трущоб.

 

Рики уходил, зная о прошлом и твёрдо намереваясь смотреть в будущее. Расставаясь с Гаем, он поклялся: «Только неудачник остановится, чтоб оглянуться».

И вот, спустя три года после того, как он ушел (точнее, пропал из поля зрения Гая), парень неожиданно возвратился. Гай был совершенно к этому не готов и, онемев от изумления, стоял, не зная, как связать два слова.

– Ну, кажется, у тебя всё неплохо.

По лицу Рики скользнула знакомая ухмылка. Он вырос на несколько сантиметров и раздался в плечах так, что его вполне можно было принять за другого человека. Кипевшая в нём раньше сила теперь казалась удивительно сдержанной, а стройные ноги и руки – ловкими и накачанными. Но что поразило Гая больше всего – это его глаза, спокойные настолько, что казались холодными.

– Рики… это и правда ты? – не удержавшись, спросил Гай, хотя сомнений и быть не могло.

Возвращение Рики в трущобы взволновало всех их бывших друзей – кого обрадовав, кого – не очень. Но в той или иной степени каждому хотелось заглянуть за завесу тайны, окружавшую те три года, что он отсутствовал. Стоит ли говорить, что вскоре всеобщее внимание сконцентрировалось на нём, как лазерные лучи.

Говорили, что «Харизма трущоб» вернулся, поджав хвост, как побитая собака. За глаза его поливали грязью.

– Ну и поделом ему!

– Вот уж точно, вернулся без почестей.

– Какой позор! Ему придётся жить в такой грязи…

На него показывали пальцем, над ним насмехались и дерзили. В те далёкие времена, когда имя «Бизоны» громом гремело над их миром, Рики был словно редкий неприкосновенный цветок, и сердце его принадлежало единственному спутнику. Даже пав с небес, распустившись в кромешных болотах трущоб, этот цветок оставался белым лотосом.

 

И вдруг этот цветок сорванным лёг к их ногам. И вместо того, чтобы поднять его и лелеять, всем хотелось скорее втоптать его в грязь. Бессчетное число людей пало жертвами этого извращенного удовольствия.

А Рики всё так же держал язык за зубами и не огрызался, сколько бы его ни поливали издевательствами. Сколь бы откровенно ни провоцировали. Всё это катилось с него как с гуся вода.

А вот другим «Бизонам» не хватало такого убийственного спокойствия. Они не привыкли в ответ на оскорбления, не поморщившись, подставлять другую щёку. Этот человек, вернувшийся в трущобы с разбитыми мечтами, по крайней мере, на какое-то время унёс с собой их общие горячие помыслы куда-то ещё.

Таковы были горькие плоды безнадёжных болезненных приступов самоуничижения, а над ними чернели, сгущаясь, облака безумия, поднимавшегося из самых глубин отчаянья. Такое горе обычно топили в алкоголе или в наркотиках, принимая добровольное заточение внутри себя, в попытках спастись от видений прошлого, ныряя в сон наяву.

Но Рики изменился. Пропала его импульсивность, всегда кипевшая так, что тронь – обожжешься. Напротив, теперь парень смотрел на всех них свысока. Он даже пил очень задумчиво. Что-то крылось в этой расслабленной тишине.

Даже Гай не мог растопить сердце молчаливого Рики. Так что на всеобщие уговоры, мол, всё к лучшему, ему оставалось лишь машинально согласно кивать, столь радикальные и глубокие перемены произошли с Рики.