НА САЙТ ОГЛАВЛЕНИЕ

Ai no Kusabi - Перевод романа

----------- Том 1, глава 2

Том 1, глава 1

Темнота. Она простирается, насколько хватает глаз. Не слепая тьма, которая обрушивается непереносимой волной страха, но мутная темень, позволяющая рассмотреть размытые очертания окружающих предметов.

И тихо.

Запрограммированный на «всесезонный комфорт» кондиционер работает едва слышно. И всё же потоки горячего воздуха колеблются, нарушая безграничную власть этого неровного сумрака. Они движутся неспешно, словно густая плотная масса.

Потом послышался тихий шорох простыней с кровати, стоящей посередине комнаты. Тени колыхались туда-сюда, разбиваясь о волны лихорадочного жара, поднимавшегося из глубокого колодца тишины. Тени качались влево и вправо, внезапно замирая неподвижно. Тот, что был на кровати, метался, не зная покоя, одолеваемый бессонницей.

Или, напротив, одержимый дурным сном?

Впрочем, нет. Дело было не в том, что он не мог улечься в кровать – он не мог с неё встать.

Запястья его были крепко скованы над головой, вытянутые руки подрагивали от напряжения. В отчаянном сопротивлении он сжимал кулаки.

Он должен освободиться, любой ценой. Однако для обладателя столь неукротимого духа он вырывался будто бы нехотя.

Вероятно, он сдался или уже устал бороться. Выражение его лица оставалось неясным, хотя с губ то и дело срывался надрывный стон, словно у него не осталось больше сил терпеть.

Его прикованное тело извивалось, силясь сдержать то, что бесконтрольно рвалось изнутри, заставляя отчаянно сжимать зубы в попытке противиться.

В этих звуках слышались отголоски поэзии. И тот, кто слушал, почти мог уловить в их глубине оттенки удовлетворенных вздохов, полных глубокой страсти.

– Сукин-ты-сын! Ты…

Слова застревали у него в горле, дыхание сбивалось, губы дрожали, бешеный пульс бился прямо в гортань. Он знал, что вырывавшиеся у него проклятья, уносившиеся во тьму, как яд – будут лишь разъедать его плоть. И всё же ругани не было конца.

– Чёртов-сукин…!

Катившиеся без всякого стыда слёзы ослабляли его волю, попирая гордость. И он наказывал себя, закусывая нижнюю губу до крови.

Но как бы он ни кричал, единственным, кто слышал эти крики, оставался он сам. Его пронзило осознание того, что даже если он во весь голос станет звать на помощь – никто не услышит. Ведь вопреки роскошной обстановке, комната, где он был прикован, являла собой не что иное, как тюремную камеру.

Сколько прошло с тех пор, как ему вкололи афродизиак? Он совершенно потерял чувство времени. Может, всего минут десять, хотя вероятнее – битый час. Тупая боль, не переставая, билась в череп.

Мышцы в паху были напряжены до изнеможения, его скручивали судороги – до самых кончиков пальцев ног. Дыхание было рваное, из горла непроизвольно вырывались мольбы об освобождении. От болезненной эрекции по грозящим лопнуть венам струилась тупая сладкая боль, охватывающая горящий огнём член и измученные бёдра. Тело просило освобождения! Больше он не мог сдерживаться!

Попытки контролировать себя лишь усиливали агонию. От этого казалось, что член сейчас взорвется. Взгляд заволокла красная пелена. Поднимаясь снизу вверх, судороги грозили сломать ему хребет.

Кольцо, надетое на член у самого основания, не давало кончить. Физически.

– Сукин ты сын! – он сплюнул, хотя губы дрожали. Почти теряя сознание, он повторял снова и снова: – Чёрт, чёрт, чёрт!

Он не знал другого способа спастись от жгучей пытки, в которую превратилось даже само дыхание.

Тогда дверь открылась, отъехав справа налево. Всецело поглощенный болью, пронизывающей его до костей, он не заметил, как Тот вошел в комнату.

Он подошел к Пленнику осторожным шагом, двигаясь с плавной грацией хищника. Пушистый ковёр поглощал шум Его шагов. Он молча щёлкнул выключателем у кровати: комната наполнилась мягким светом. После заточения в темноте неяркий свет чуть не ослепил Пленника. Даже мгновенно сощурившиеся глаза не сразу привыкли к освещению. И когда взгляд сфокусировался на поразительно хладнокровном, красивом, но безжалостном лице Того, у которого, казалось, нет ни тени уязвимости, из глаз Пленника брызнули слёзы. Его воля и терпение, натянутые до предела, мгновенно лопнули пред Его ликом.

– Ну, как у нас дела? Держишься молодцом? – голос был лишь немногим холоднее безразличного выражения Его лица. Любому услышавшему оставалось бы только покориться этому голосу, наполненному уверенностью пополам с жестокостью, которые свойственны лишь тем, кто привык отдавать приказы.

Хватит уже! – взмолился Пленник, задыхаясь и глотая слёзы, когда тело выгнулось в очередной судороге.

Ни один мускул не дрогнул на лице Того:

– Я тебе предлагал на выбор любого другого. Но я не разрешал тебе трахать какую-то сучку!

Несоответствие Его беспечного тона и взгляда, ледяного, как смерть, пугало.

– В конце концов, ты знал, что Мимее нашли пару. Разве нет? Даже Рауль в бешенстве. Он говорит, что ты всё испортил. Вот и получаешь по заслугам.

Пленнику оставалось только лежать, пытаясь перехватить дыхание в ответ на эти размеренные, но жесткие слова.

– Твоё тщеславие действительно убедило тебя, будто ты можешь заполучить Мимею? Пусть даже и так. И ты просто играл в Казанову. Но ты должен знать, что у этой игры свои правила, с которыми надо считаться.

Из-за Его спины послышался дрожащий женский голос, разнесшийся по комнате:

– Это была не игра!

Пленник дёрнулся от этого голоса, как от пощёчины. Глаза его расширились в изумлении, когда он увидел Мимею, явившуюся в открытую, после стольких тайных встреч.

– Она настояла на встрече с тобой и слышать не хотела отказов. Говорят, любовь слепа. Но вы двое, кажется, не понимаете: это не вам решать. Так что давай сейчас услышим всё из первых уст.

«Что услышим?» – спрашивал Пленник взглядом из-под дрожащих ресниц, уже начиная смутно догадываться, что Тот скажет дальше.

Что отношений никогда не было – ты сам это говорил. Если не Мимея – подошло бы любое другое тёплое тело. Тебе было просто интересно, потому что это – самка.

По хребту Пленника поползло новое чувство – не всё возрастающие волны наслаждения, а холодное, тёмное отчаянье.

– Если есть свободная дырка, в которую можно воткнуть свой горячий член, то совершенно не важно, чья она. Разве не ты это говорил?

Он не терпел, чтобы с ним спорили. Угроза, таившаяся в полутонах Его голоса, подавляла здравый смысл. Лицо Пленника застыло, он с трудом сделал вдох и тяжело сглотнул.

Но прежде чем он сумел заставить свои дрожащие губы ответить, заговорила женщина:

– Это ложь! Они все против нас, пытаются разрушить нашу любовь! – голос зазвучал громче, и она укоризненно посмотрела на Него. Для Мимеи человек, имевший право распоряжаться её любимым по своему усмотрению, был скорее соперником, нежели символом абсолютной власти. – Ты хоть знаешь, кого Рауль назначил моим партнёром?! Джена! Наверное, потому что родословная хорошая, – то, как дрожал её голос, и то, как девушка глотала слова, выдавало её отчаянье. – А я не хочу! У него на морде написано, что он извращенец. А мне придётся обнимать его… и носить его ребенка… Меня от этого тошнит!

Женская гордость не должна была ей этого позволять, но через секунду она уже обращалась к Пленнику с болезненной мольбой:

– Ты же не такой, как все, правда?! Ведь ты любишь только меня, разве нет?!

Но Пленник не слышал и половины её слов. Все силы уходили на то, чтобы не стонать в голос и контролировать своё тело, чтоб не метаться по кровати во время разговора. Единственное, что он понял из слов Мимеи: об их тайных свиданиях стало известно, и это грозит ей наказанием.

Впрочем, когда всё всплыло, даже сверстники, те, кто разделял с ними положение, радостно подключились к осуждению: «Нам не нужен парень, который запал на бракованную «принцессу» из Академии». А про Мимею говорили: «У неё нет вкуса, раз она запала на такой кусок мусора». Так говорили за их спинами. Она – предмет зависти, продукт высшего качества, произведенный Академией, и он – рожденный и выросший среди отребья.

Но Мимея знала. Продираясь сквозь бесконечные насмешки, отмахиваясь от хлёстких пощёчин общественного порицания, игнорируя острые, как кинжалы, уничижительные взгляды, она одна – из всех – понимала, что это за редкий тип.

Несмотря на достоинства его родословной (или отсутствие оных), несмотря на его красоту (или её отсутствие), несмотря на его преступное прошлое (или отсутствие такового) – уникальность этого существа завораживала. К добру ли, к худу ли, а здесь природная самобытность, которую он полагал нерушимой, уничтожалась без всякой пощады.

Мимея с самого начала знала, что будет: ложь, изо дня в день разделяющая их, притворство манерной безразличности, блеск души из-под стеклянного колпака.

Из всех их сверстников он был самым красивым. А мерзкие и жестокие слухи, чёрная зависть и интриги были ему нипочём. Его речь и поведение оставались диковатыми и резкими, а дух противоречия не давал просто спокойно жить. И при этом все его действия были осмысленны. Он один достиг собственного эталона «чистоты».

И поэтому Мимея хотела его, несмотря ни на что. Они оба были птицами в клетках. Но ей так хотелось верить, что их союз может привести к чему-то новому.

Поэтому она тянулась к нему, дразнила его поцелуями, бросалась обнимать и так страстно желала ощутить их тела единым целым – ведь тогда он будет принадлежать ей и только ей. Вот такими были её хрупкие, наивные мечты.

Несмотря на его подчеркнуто резкое и грубое обращение со всеми, до недавнего времени на неё он смотрел самым нежным взглядом на свете. Теперь же он лишь отвернулся без всяких объяснений. Это было совершенно невозможно выносить. Его молчание вызывало у Мимеи оторопелое изумление:

– Почему ты молчишь?

Реальность оказалась ужасна: он не желал её видеть. Какова цена жизни в невидимых цепях? Рабской жизни?

Сутолока мыслей не укладывалась в голове. Не в силах больше этого выносить, она выкрикнула на грани истерики:

– Почему ты на меня не смотришь?! Скажи что-нибудь!

Девушка подняла глаза и сжала губы, зная, что он не ответит на этот взгляд. В одну секунду пред ней предстал безобразный лик невероятного предательства – всё в отвернувшемся Пленнике, не желавшем даже защититься от обвинений, как пристало мужчине. Не было слов, чтобы выразить ярость, сжигавшую её.

«Ну, вот и конец», – подумал Пленник.

– Трус! – на грани крика выплюнула Мимея.

Это отозвалось рвущей, жгучей болью в спине, словно по ней прошлись шипастым кнутом. Он еще сильнее закусил губу. Во рту стал ощущаться вкус крови, боль смешалась с убийственным ядовитым жаром, выжигая грудь. Руки и ноги окаменели, а сквозь стиснутые зубы прорвался то ли стон, то ли всхлип – он сам не знал, что.

У него за спиной Мимея отвернулась, губы её дрожали.

– И ты, надо полагать, усвоил пару полезных уроков? – убедившись, что девушка торопливо направилась к двери, Тот присел на край кровати. Он не торопился. – Этот вывод был очевиден с самого начала, – мягко сказал Он. Затем откинул одеяло и оглядел обнаженное тело ещё не окончательно возмужавшего юноши. Гармоничная симметрия этого тела, и то, как оно изгибалось в агонии наслаждения, лишь усиливало Его жестокость.

Взгляд заскользил по наготе Пленника. В холодных спокойных глазах не отразилось возбуждение, пульс не участился, и только когда этот безжалостный взгляд добрался до промежности Пленника, лицо Его слегка потемнело.

Твёрдый, до предела возбужденный член лучше всяких слов выражал безмолвный крик Пленника своему палачу: «Я хочу кончить! Дай мне кончить!»

– Хочешь кончить? – ласково прошептал Он.

У пленника перехватило дыхание. Губы его дрожали, в глазах стояли слёзы и читалась мольба. Он с трудом заставил себя кивнуть – раз и еще раз.

Когда Тот ловко развёл его ноги в стороны, юноша сделал глубокий вдох, на секунду поверив, что сейчас освободится от этой безумной пытки.

Однако в ответ на такой скороспелый оптимизм Тот не удостоил даже взглядом набухший, абсолютно готовый член – осторожно коснулся пальцами внутренней поверхности бедра, а затем скользнул вверх, в щель между ягодиц.

– Ты без моего разрешения спал с Мимеей. И действительно думал, что тебе всё сойдёт с рук после того, как это стало известно?

Вот теперь в глазах Пленника мелькнул настоящий страх.

Он как всегда был невозмутим – до полной бесчувственности. Даже голос Его всегда оставался бесстрастным. Но за этой маской скрывалось лицо безжалостного палача. И Пленнику это было известно лучше, чем кому-либо.

Поэтому он и не взывал к милосердию, вопрошая: «Почему?»

Заводя отношения с Мимеей, юноша проявил неповиновение, о чём Ему стало известно. Пленник опередил назначенного ей самца и втянулся в последовавшую аферу. Такое с любым могло случиться, но у него была причина так поступить.

Он любил Мимею. Её блистательную внешность. Её чистое, взлелеянное высокомерие. Её незнание настоящего мира, с которым она не соприкасалась вне пределов определенного ей места в жизни. Мягкость её кожи, каждый раз как она касалась его. Ему нравилось в девушке всё.

Она относилась к нему совсем не как другие, без предрассудков, и была его единственным другом. Мимея принимала все его бродяжьи привычки за личные качества, а его самого – за настоящего человека. И всё же он знал, во что выльется им этот короткий «медовый месяц». Но каждый раз, как они обращались друг к другу «любимая», «любимый» – в этом крылся особый тайный восторг от осознания, что он предал Того.

Причиной этому была золотая клетка, которой Пленник никогда не желал. Диковатого ребенка, который в жизни никогда не лизал ничьих сапог и не знал другой правды, кроме кровью и потом заработанного самоуважения, здесь неминуемо душила клаустрофобия.

И чем дальше, тем хуже. Иначе и быть не могло. Он словно разваливался на части, загнивая изнутри, и это его убивало. Спалив свою израненную гордость и бросив пепел на ветер, униженно подчинившись Ему, он уничтожит себя.

Вот потому-то, даже когда правда вышла наружу, парень принял это как должное. Хотя он и чувствовал вину перед Ним, и вдвойне – перед Мимеей.

Но сейчас… Сейчас ему стало страшно.

– С Мимеей было… Мы это сделали… только один раз…

Он знал: Того не удовлетворит столь нелепое оправдание, но также с ужасом понимал, что хоть какое-то объяснение дать придётся.

– Мне всё равно – один раз или сто. То, что ты держал её в объятьях – уже достаточная причина.

Кончик его пальца, дразня, пополз к анусу. Пленника передёрнуло. Теперь не только напряженный до боли член, но и всё внутри него содрогалось от невероятного наслаждения. Хотя обычно до такого состояния его могли довести лишь долгие предварительные ласки.

Словно желая убедиться в том, что юноша уже находится почти в бессознательном состоянии, Он легонько погладил кончиками пальцев вход.

– Вот так тебе больше всего нравится…

«Нет!»

Но тело предало Пленника прежде, чем он смог сказать хоть слово. И осознание того, что он не в силах противиться, испугало его еще больше. Мурашки побежали по коже, и плоть отдалась на волю острого, как тысячи иголок, экстаза.

Тот медленно ввёл палец внутрь и стал дразнить Пленника неторопливыми волнообразными движениями. У юноши вырвался глухой гортанный стон, и всё тело бесконтрольно дёрнулось.

– Что, всё ещё пытаешься спасти свою гордость? Можешь громко повизжать – для разнообразия.

Голос Его был словно вечная мерзлота, и это настолько отличалось от присущего Ему безразличия, что от одного этого Пленник уже немел от ужаса. С каждым движением Его пальца одна волна сладострастия накатывала за другой, посылая по телу беспомощную расслабленность.

Полубессознательно Пленник попытался сжать ягодицы, но вместо того, чтобы противиться проникновению, тело плотнее обхватило палец, стремясь ощутить его глубже, со всё возрастающим наслаждением. Бёдра стали рефлекторно двигаться вперёд – красиво, бесстыдно, отчаянно.

И всё же…

Даже этого Ему показалось мало – Он наклонился и провёл языком по мочке уха Пленника:

– Вот так. Хороший мальчик.

И-иии, – у юноши вырвался короткий вскрик, и тело выгнулось дугой. Лёгкое покалывание в позвоночнике внезапно сменилось резкими и сильными уколами, пронзавшими его с ног до головы. Прикованные руки и ноги затрясло судорогой.

Словно в отместку, Тот двинул палец еще глубже, и Пленника до мозга костей пронзили раскаленные иглы. Он задыхался, чувствуя, будто все кровеносные сосуды готовы взорваться в нём одновременно – от опухшего члена до напряженных сосков.

Обморок спас бы от этой невыносимой агонии, но Тот не давал ему скатиться в забытьё, каждый раз заставляя вовремя сделать вдох, но всё еще не давая кончить. Играя пальцами, разыскивая самые чувствительные точки внутри него, Он ввергал его в беспамятство абсолютной похоти.

– Аааах… ааа… хннн…

Неровное дыхание Пленника рвалось из горла, губы дрожали. Он резко вскидывал бёдра, но на кончике члена сверкнула лишь крохотная капля влаги – и ни намёка на облегчение.

– Аааагрх!

С каждым его стоном, всё больше походившим на крик, волна обжигающего жара скатывалась по телу к увлажнившемуся члену. Такова была невообразимая жестокость Его увертюры.

Он безжалостно терзал соски юноши, пока они не приобрели острую чувствительность. Затем потянулся к головке члена, дразня кончиками пальцев – и Пленник взвыл в голос. К первому пальцу добавился второй, растягивая отверстие шире.

– Ии-йааааа…

По лицу парня текли слёзы, на рваном дыхании, выплёвывая почти бессвязные слова, он взмолился:

– Прошу… хватит… не… это не… повторится-ааа!

Он просил – умолял – о прощении. Больше никогда. Никогда. Он больше никогда так не сделает!

Пощады!

Эти искренние слова срывались с его потерявших чувствительность губ снова и снова, словно в горячечном бреду. И тогда Тот снова прошептал ему на ухо:

– Я дам тебе кончить. Столько раз, сколько тебе понадобится. До тех пор, пока ты не пожалеешь, что обнял Мимею.

А затем с несравненным бесчувственным спокойствием провозгласил приговор, пропитанный сводящей с ума тьмой:

– Ты мой пэт. Запомни раз и навсегда.

Синие глаза Его были так неимоверно красивы, что любой бы замер в благоговении. Но в этот момент в них мелькнул отблеск льдистого пламени – может статься, то был блик ярости, уязвленной гордости, а, быть может, тень одержимости.

Неважно, что из этого верно. Потому как сам Он знал: в основе надменных обвинений лежал тёмный, запутанный клубок Его извращённой ревности к Мимее.

 

----------- Том 1, глава 2

Том 1, глава 1